Через час после того как мы расстались, я получил записку следующего содержания:
Дорогой сэр!
Сегодня я возьму на себя визиты к пациентам, чтобы у Вас было время заняться случаем Брункера, который, как мне представляется, требует Вашего внимания.
Это было очень великодушно с его стороны. Я при первой же возможности еще раз посетил Джона. Пока я осматривал его в задней комнате, снаружи раздались голоса обеих мисс Томкинсон. Они явились осведомиться, что и как. Мисс Томкинсон вошла внутрь и принялась вынюхивать и высматривать (миссис Брункер сказала ей, что я у больного – там я и оставался, пока они не удалились).
– А чем это так пахнет? – осведомилась мисс Томкинсон. – Боюсь, у вас тут недостаточно чисто. Сыр! Сыр прямо в буфете! Неудивительно, что пошел такой неприятный запах. Разве вам неизвестно, что если в доме больной, то должна быть безупречная чистота?
Миссис Брункер отличалась чрезвычайной опрятностью, и это замечание сильно ее задело.
– Прошу прощения, мадам, но я весь вчерашний день была при Джоне, по дому не управилась, стол после ужина Дженни убирала. А ей всего восемь лет.
Мисс Томкинсон это не удовлетворило, и она продолжила:
– Свежее масло, ну надо же! Должна вам сказать, миссис Брункер, что в это время года я не могу себе позволить свежее масло! Как вам удается откладывать деньги, при таких-то тратах?
– Прошу прощения, мадам, – ответила миссис Брункер, – но вам бы оно странно показалось, ежели я у вас дома вела бы себя так, как вы себя здесь ведете.
Я ждал резкого ответа. Ничего подобного! Мисс Томкинсон любила прямоту. Единственным человеком, которому она позволяла с собой говорить околичностями, была ее сестра.
– И то верно, – согласилась она. – Но, надеюсь, вы примете мой совет. Есть в это время года свежее масло – расточительство. Тем не менее вы женщина порядочная, а Джона я очень уважаю. Пришлите Дженни ко мне за бульоном, как только он сможет его есть. Идем, Каролина, нам нужно еще зайти к Уильямсам.
Однако мисс Каролина заявила, что устала и лучше дождется здесь возвращения сестры и отдохнет. Я на некоторое время оказался в плену. Оставшись наедине с миссис Брункер, мисс Каролина произнесла:
– Не обижайтесь на резкость моей сестры. Побуждения у нее самые добрые. Воображением она наделена слабо, состраданием тоже, да и плохо понимает, в какое смятение может привести болезнь боготворимого мужа. – За этими словами (мне это было слышно) последовал громкий сочувственный вздох.
Мистер Брункер ответила:
– Прошу прощения, мадам, но я мужа своего не боготворю. Оно нечестиво будет.
– Ах, господи! Вам кажется, это нечестиво? А вот я бы, если… я бы его не только боготворила, но и обожала!
Я подумал, что зря она воображает себе такие несбыточные вещи. Но миссис Брункер не сдавалась:
– Уж я, будем надеяться, свой долг знаю. Не зря Заповеди учила. Помню, кого положено боготворить.
Тут вошли дети – наверняка грязные и неумытые. И сразу же проявилась истинная сущность мисс Каролины. Она их отчитала за то, что они, поросята невоспитанные, явились тут и задевают ее шелковое платье. Впрочем, потом она опять подобрела и завела медовые речи, когда мисс Томкинсон за ней вернулась в сопровождении той, чей голос «точно ветер летом»[94], – и я понял, что это моя ненаглядная Софи.
Она говорила немного, но ее слова были полны ласки и сочувствия; Софи забрала четверых малышей к себе домой, чтобы они не путались у матери под ногами; двое старших остались помогать по дому. Софи предложила их всех умыть, и когда я вышел из задней комнаты, после того как обе мисс Томкинсон отбыли, то обнаружил у нее на коленях пухлого малыша, который фыркал и пускал пузыри из-под ее белой руки, – лицо у него при этом было довольное, румяное и веселое.
– Ну, Джемми, вот теперь личико у тебя чистое, – говорила ему Софи, – можно тебя и поцеловать.
Увидев меня, она покраснела. Мне же по душе были и слова ее, и молчание. Сейчас она молчала, но и в этом была своя прелесть. Я отдал указания миссис Брункер и поспешил за Софи, которая увела детей; но они, видимо, отправились переулками – я их так и не догнал.
Состояние больного очень меня тревожило. Вечером я отправился к нему снова. До меня заходила мисс Хорсман; она, как я понял, много помогала беднякам, но всегда умудрялась при этом кого-то обидеть. Миссис Брункер она напугала разговорами про состояние ее мужа и, похоже, не преминула выразить сомнение в моих способностях. Поэтому разговор со мной миссис Брункер начала так:
– Я вас очень прошу, сэр, вы уж позвольте мистеру Моргану отнять ему руку. Я ничего про вас плохого не подумаю, что вы сами с этим не справились.
Я ответил: дело не в том, что я сомневаюсь в своей способности провести операцию, я лишь стараюсь спасти ее мужу руку, да он и сам хочет того же.
– Да уж, благослови его Господи! Донимает его, что калекой он не сможет нас содержать, вот только я, сэр, этого нисколечко не боюсь. Стану работать на износ, и дети тоже; им наверняка это только в радость будет ради отца, только бы он выжил. Благослови Господи! Мисс Хорсман говорит, уж лучше пусть он будет с нами да с одной рукой, чем в могиле на кладбище…
– К чертям мисс Хорсман!.. – начал было я.
– Благодарю вас, мистер Гаррисон, – раздался у меня за спиной ее знакомый голос. Несмотря на то что уже стемнело, она пришла принести миссис Брункер старые простыни – как я уже сказал, она проявляла исключительную доброту к местным беднякам.
– Прошу меня извинить. – Мне действительно было стыдно за свои слова, а если точнее – за то, что она их услышала.
– Не за что тут извиняться, – ответила она, распрямляя спину и насмешливо поджимая губы.
Джон чувствовал себя неплохо, хотя опасность столбняка, разумеется, не миновала. Перед уходом жена его вновь принялась меня умолять, чтобы я ампутировал ему кисть:
– Не отнимайте его у меня, мистер Гаррисон! – восклицала она.
Мисс Хорсман стояла рядом. Сцена была мучительная, но я твердо верил, что обойдется без ампутации, а потому не дрогнул.
Ты не можешь себе вообразить, как меня утешило сочувствие миссис Роуз, когда я вернулся домой. Что до медицинской части, тут она не поняла ни слова, хотя я все ей подробно изложил; при этом слушала она с большим интересом, и пока не перебивала, я думал, что она действительно вникает, но первая же ее ответная реплика оказалась совершенно mal à propos:
– Вы намерены спасти ему tibia[95] – я прекрасно знаю, как это непросто. У моего покойного мужа был точно такой же случай, я помню, как он переживал; не мучайте себя так, дорогой мистер Гаррисон; я совершенно уверена, что все кончится хорошо.
Я знал, что ее слова ни на чем не основаны, тем не менее мне они послужили утешением.
В конце концов Джон оправдал мои надежды – разумеется, силы вернулись к нему далеко не сразу, и, кроме того, было очевидно, что для полного восстановления ему необходим морской воздух, а потому я с признательностью принял предложение миссис Роуз отправить его в Хайпорт на две-три недели. Ее щедрость и великодушие только укрепили мое желание оказывать ей всевозможные знаки внимания и уважения.
Глава пятнадцатая
Примерно в то же время в поместье Ашмедоу, симпатичном сельском домике неподалеку от Данкомба, решили устроить распродажу имущества. Дойти туда было совсем несложно, стояла прекрасная весенняя погода, соблазняя очень многих совершить такую прогулку, включая и тех, кто не имел намерения ничего покупать, но просто хотел побродить по лесу, пестрящему первоцветами и дикими нарциссами, и осмотреть дом и сад, куда ранее жителей города не пускали. На прогулку собиралась и миссис Роуз, но, к сожалению, подхватила простуду. Зато она попросила меня с максимальной точностью описать, что и как, и добавила, что обожает рассказы со всеми подробностями и всегда расспрашивала покойного мистера Роуза, какие гарниры подавали за обедами, куда его приглашали. Кстати, поступки покойного мистера Роуза неизменно подавались мне как пример для подражания. Я дошел до Ашмедоу, останавливаясь поболтать со знакомыми горожанами – все они направлялись туда же. По дороге мне встретились викарий с Софи, и на аукцион я пошел с ними вместе. Присел рядом с Софи, слушал, говорил. В конце концов, распродажа имущества – приятнейший повод для встреч. В сельской местности аукционист наделен привилегией отпускать шутки со своего возвышения, а поскольку большинство присутствующих знакомы ему лично, он имеет возможность делать очень проницательные и весьма едкие замечания. В тот день, например, в зале присутствовал один фермер со своей женой, которая держала мужа под каблуком. На аукцион были выставлены женские туфли, одну пару аукционист рекомендовал ей с особой настойчивостью, бросив знающий взгляд на аудиторию и заявив, что с таким каблуком ей будет куда сподручнее в семейной жизни. Фермерша с оскорбленным видом поднялась и скомандовала:
– Идем, Джон, хватит с нас этого.
Раздался взрыв хохота, под который Джон покорно последовал за супругой к двери. Мебель в гостиной была, кажется, очень красивой, но я не обратил на это внимания. И тут внезапно услышал, что аукционист обращается ко мне:
– Мистер Гаррисон, не хотите назвать цену за этот столик?
Речь шла о симпатичном предмете из орехового дерева. Я подумал, что он прекрасно подойдет к обстановке моего кабинета, и решил попытать счастья. Ставки делала и мисс Хорсман, но я не отступался, и вот стукнул молоток – столик достался мне. Аукционист поздравил меня с улыбкой:
– Весьма полезный подарок для миссис Гаррисон, когда таковая появится.
Все рассмеялись. Шутки про женитьбу вообще идут здесь на ура, они просты для понимания. Оказалось, что столик, который я принял за письменный, на деле предназначен для рукоделья, там даже имелись ножницы и наперсток. Неудивительно, что я оказался в дурацком положении. Одно утешало – Софи не смотрела на меня. Она была занята – составляла букетик из лесных анемонов и дикого щавеля.