– Ничего не могу поделать, сэр: я вынужден высказываться так, как мне это свойственно. Я никогда не позволю себе говорить неуважительно ни об одной женщине, но нет такой силы, которая заставила бы меня жениться на Каролине Томкинсон, будь она даже самой Венерой и английской королевой в придачу. Я не в состоянии понять, откуда вообще могла возникнуть подобная мысль.
– Право же, сэр, все ясно как день. Вы неоднократно приходили в дом по совершенно пустяковым причинам – и раз за разом искали повод поговорить с этой юной дамой.
– Это она искала, а не я! – воскликнул я возмущенно.
– Позвольте мне продолжить. Вас застают перед ней на коленях, что, по словам мисс Томкинсон, противоречит всем мыслимым приличиям; вы отправляете ей страстную валентинку, а на вопрос, считаете ли вы искренними чувства, которые вкладывают в подобные вещи, вы отвечаете утвердительно. – Он умолк, потому что от возбуждения говорил торопливее обычного и совсем запыхался.
Я пустился в разъяснения:
– Про валентинку я вообще ничего не знаю.
– Но она написана вашей рукой, – возразил он холодно. – И мне было бы в высшей степени прискорбно, если… словом, я и подумать такого не мог про сына вашего отца. Но я совершенно уверен, что она написана вашей рукой.
Я предпринял еще одну попытку и в конце концов сумел убедить его в том, что симпатии мисс Каролины я завоевал лишь благодаря прискорбной случайности, а не злому умыслу. Я сказал, что старался – и это было правдой – придерживаться рекомендованных им правил поведения, сочувственного отношения к каждому, и напомнил о некоторых рекомендациях, которые он мне дал. Он немало смутился.
– Но, дорогой сэр, я никак не думал, что мой добрый совет может повлечь за собой такие последствия. «Волокитство» – вот как это назвала мисс Томкинсон. Очень неприятное слово, сэр. Я всегда был любезным и доброжелательным, но не припомню, чтобы это вызывало у кого-то необоснованные надежды; обо мне никогда ничего подобного не говорили. Насколько мне известно, ни одна дама не оказала мне чести своей привязанностью. Вам нужно стремиться к тому же, сэр.
Я опешил. Мистер Морган пока слышал только про одну даму, желавшую выйти за меня замуж, на деле же их было три (если считать мисс Буллок). Он заметил мою досаду.
– Прошу вас, не расстраивайтесь, дорогой сэр; я совершенно уверен, что вы безупречно честный человек. С такой чистой совестью можно противостоять хоть всему миру!
Он явно старался меня утешить, и я уж подумал было, не поведать ли ему и обо всем остальном, но тут ему принесли записку. От миссис Мантон. Он перебросил ее мне с ошеломленным выражением лица.
Дорогой мистер Морган!
От всей души поздравляю Вас с помолвкой, которую, как я слышала, Вы заключили с мисс Томкинсон. Все предшествующие обстоятельства благоприятствуют Вашему будущему счастью, как я только что отметила в разговоре с мисс Хорсман. Да будет Ваша семейная жизнь исполнена благодати.
Искренне Ваша,
Не выдержав, я рассмеялся – ведь мистер Морган только что убеждал меня в том, что о нем никто и никогда не мог бы сказать ничего подобного.
Он воскликнул:
– Сэр! Не вижу ничего смешного. Право же, не вижу.
– Верно ли я понял, сэр, что слухи эти не вполне правдивы? – спросил я.
– Не вполне правдивы! Ложь от начала до конца. Не люблю таким образом отзываться о дамах, и к мисс Томкинсон я отношусь с величайшим уважением, но уверяю вас, сэр, что уж скорее возьму в жены одного из личных охранников ее величества. Да уж, верное дело – с большей охотой. Мисс Томкинсон – чрезвычайно достойная дама, но при этом настоящий гренадер.
Мистер Морган разнервничался не на шутку. И явно не знал, что делать. Он, похоже, не исключал, что мисс Томкинсон явится сюда и силой женит его на себе, vi et armis[97]. Видимо, в голове у него зародилась смутная мысль, что его могут похитить. И все же он был в лучшем положении, чем я: в собственном доме, а кроме того, слухи связывали его всего с одной дамой, я же стоял, точно Парис, в окружении трех прекрасных претенденток. Вот уж, воистину, в наш маленький городок бросили яблоко раздора. Я уже тогда заподозрил – а теперь знаю наверняка, – что все это было делом рук мисс Хорсман; причем, надо отдать ей должное, действовала она непреднамеренно. Но это она поведала мисс Мантон историю о моих ухаживаниях за мисс Каролиной, а мисс Мантон, одержимая мыслью, что я помолвлен с миссис Роуз, почему-то решила, что местоимение мужского рода относится к мистеру Моргану, которого она нынче днем видела наедине с мисс Томкинсон, когда тот, в чем я совершенно уверен, пытался утешить последнюю в свойственной ему почтительно-благожелательной манере.
Глава двадцать вторая
Я, признаться, струсил. Идти домой не решался, но в конце концов все-таки пришлось. Попробовал, по мере сил, успокоить мистера Моргана, но он был безутешен. Наконец мы расстались. Я позвонил у своей двери. Не знаю, кто открыл дверь, наверное миссис Роуз. Прикрывая лицо платком, я что-то пробормотал про невыносимую зубную боль, помчался к себе в комнату и запер дверь. Свечи у меня не было, ну да и бог с ней. Главное – я в безопасности. Заснуть не удавалось, наконец я все-таки задремал, но пробуждение оказалось просто кошмарным. Я не мог вспомнить, помолвлен я или нет. Если помолвлен, то с которой из дам? Я всегда считал себя человеком достаточно невзрачным – но, видимо, ошибался. Я как минимум привлекателен, а может, даже и красив. Как только занялась заря, я подошел к зеркалу, чтобы в этом удостовериться. Но даже притом, что последние события вроде бы убеждали в обратном, я не нашел никакой особенной красоты в небритом круглом лице под ночным колпаком, очень похожим на шутовской. Я снял колпак. Нет! Нужно признать: лицо невзрачное, пусть и располагающее. Говорю тебе об этом с глазу на глаз. Пожалуйста, не разглашай миру мои тщеславные мысли. Заснул я только под утро. Разбудил меня стук в дверь. Стучала Пегги – она просунула внутрь записку. Я ее взял.
– Не от мисс Хорсман? – спросил я, отчасти в шутку, отчасти в неподдельном страхе.
– Нет, сэр. Слуга мистера Моргана принес.
Я вскрыл послание и прочитал следующее:
Дорогой сэр!
Вот уже почти двадцать лет я не позволял себе никакого отдыха, сейчас же чувствую, что мое здоровье того требует. Помимо этого, я полностью в Вас уверен, а также убежден, что это чувство разделяют и наши пациенты. В связи с этим я без всяких угрызений совести привожу в исполнение поспешно составленный план и отправляюсь в Честертон, чтобы сесть там на утренний поезд до Парижа. Я буду отсутствовать недели две, если срочные дела не вынудят меня вернуться раньше. Корреспонденцию направляйте к Мёрису.
Искренне ваш,
P. S. Полагаю, лучше не разглашать, куда именно я отправился, особенно мисс Томкинсон.
Итак, он меня бросил. Из-за одного-единственного недоразумения он бросил меня разбираться сразу с тремя.
– Миссис Роуз спрашивает, все ли у вас в порядке, сэр, и просит напомнить, что уже почти девять часов. Завтрак на столе, сэр.
– Скажите миссис Роуз, что я не буду завтракать. Хотя, погодите (я был очень голоден), принесите мне сюда тостов и чашку чая.
Пегги принесла поднос к дверям.
– Надеюсь, сэр, вы не захворали? – спросила она доброжелательно.
– Слегка нездоров. Выйду на воздух, и мне станет легче.
– А миссис Роуз что-то грустит, – доложила служанка. – Чем-то сильно расстроена.
Я дождался подходящего момента и через боковую дверь выбрался в сад.
Глава двадцать третья
Накануне я думал попросить мистера Моргана зайти в дом викария и все объяснить прежде, чем туда доползут слухи. Теперь же я решил, что, если удастся увидеть Софи, я поговорю с ней лично – а вот встречаться с викарием мне совсем не хотелось. Я пошел по переулку, который с задней стороны подходил к дому викария, и внезапно наткнулся на мисс Буллок. Она покраснела и спросила, нельзя ли со мной поговорить. Мне этого совсем не хотелось, однако я подумал, что наш разговор может положить конец хотя бы одной истории.
Она едва ли не плакала.
– Скажу правду, мистер Гаррисон: я вас тут специально поджидала, чтобы сказать вам несколько слов. Я очень расстроилась, когда услышала про ваш с папой вчерашний разговор. – Теперь она плакала, не скрываясь. – Как мне кажется, миссис Буллок тяготит мое присутствие в доме, она хочет выдать меня замуж. Только так я могу объяснить, почему она представляет папе факты в столь нелепо искаженном виде. Я не испытываю к вам решительно никаких чувств, сэр. Вы никогда не оказывали мне знаков внимания. Более того, вы обращались со мной едва ли не грубо, и это единственное, чем вы мне нравились. То есть я хочу сказать, что вы никогда не нравились мне совсем.
– Я очень рад это слышать, – ответил я. – Не переживайте. Похоже, речь идет о простом недоразумении.
Но она заплакала горше прежнего.
– Мне очень тягостна мысль, что все в доме мечтают о том, чтобы я вышла замуж – и уехала отсюда. Каждое новое знакомство с любым из джентльменов оборачивается для меня кошмаром. Затем следует череда нападок на него, причем исключительно прилюдных, – и у всех создается впечатление, что я так себя веду по собственной воле. Я бы и не возражала, но меня так мучает мысль, что мачехе не терпится спровадить меня отсюда! Ах, милая моя мамочка, ты бы никогда…
Она безутешно рыдала, и мне было от души ее жаль. Я взял ее руку в свою:
– Дорогая моя мисс Буллок…
И тут калитка в стене дома викария открылась. Викарий выпустил из нее мисс Томкинсон – лицо ее распухло от слез. Он увидел меня, но не поклонился, не подал никакого знака. Хуже того, c приличествующей священнослужителю суровостью опустил глаза и поспешно захлопнул калитку. Я повернулся к мисс Буллок: