Прошло четверть часа, губернатор не появлялся. Тогда предприимчивый Флосс отыскал телефон и позвонил Недо. Жена последнего сообщила, что секретарь губернатора только что заехал за ним на служебной машине. Флосс позвонил заместительнице; здесь ему больше повезло, он застал ее дома, и она пообещала немедленно прибыть в канцелярию. Почти в одно время с ней приехали Недо и губернатор. Поднимаясь по лестнице, они оживленно переговаривались и несколько раз останавливались на ступеньках. Часы показывали 23.25, и Флосс крикнул Недо, чтобы тот поторапливался. Губернатор сердито велел ему не вмешиваться в их разговор. Однако Недо, собравшись с духом, живо одолел последние ступеньки и юркнул в дверь канцелярии, которую Флосс поспешил закрыть за ним.
Секретарь губернатора долго сверлил взглядом дверь, но она оставалась закрытой, и он решил, что губернатор прекратил преследование. А Недо еще больше осмелел и решительно потребовал у секретаря расписку. Тот неохотно выполнил его требование. На часах было 23.37! Не успели Недо, Флосс и Андреа де Бальман облегченно вздохнуть, как зазвонил телефон. Звонили из Парижа, и секретарь выскочил на лестницу за губернатором. Тот немедленно вошел в канцелярию и взял трубку. Секретарь министра по делам заморских территорий объявил ему, что победа голлистского кандидата во Французской Полинезии может оказать решающее влияние на исход выборов — настолько мрачными были перспективы голлистской партии перед вторым туром. Интересы нации требовали, чтобы Недо (Эли Сальмон) снял свою кандидатуру в пользу Фрэнсиса Сэнфорда.
Недо возразил, что теперь уже поздно, и гордо удалился, сопровождаемый своей заместительницей и доверенным лицом. Однако высокопоставленные голлисты в Париже отнюдь не разделяли его точку зрения, и через несколько минут в кабинете секретаря губернатора опять зазвонил телефон. На сей раз звонил сотрудник де Голля Жак Фоккар, который формально занимался только Африкой. Секретарь попросил его подождать, сбежал вниз по лестнице, выскочил на улицу и — перехватил Недо в его машине, стоящей перед красным светом. Сколько секретарь ни умолял Недо вернуться в канцелярию и поговорить с Фоккаром, тот упрямо твердил «нет» и укатил прочь, как только загорелся зеленый свет.
Вероятно, он поступил неразумно, ибо Комитет действия за Пятую Республику вовсе не собирался отступать. Партийные боссы не считались с тем, что рабочий день в Париже приходится на таитянскую ночь, и не успел Недо заснуть, как в его доме раздался телефонный звонок. Говорил министр по делам заморских департаментов и территорий генерал Бийот. Пришлось и ему с досадой выслушать, что сделанного не воротишь. Полчаса спустя Фоккар еще раз сумел оторваться от своих африканских проблем и позвонить Недо, чтобы проверить, не передумал ли он. Недо не передумал. Напротив, он еще больше утвердился в своем решении. В четыре утра, едва Недо уснул в третий раз, снова зазвонил телефон. Недо не поверил своим ушам: сам премьер Пом-и иду сказал, что хочет дать ему маленький совет. По поводу второго тура. Все-таки будет лучше, если Недо снимет свою кандидатуру в пользу Фрэнсиса Сэнфорда. Для блага отечества необходимо победить Теарики.
Против такого напора Недо не смог устоять. Правда, он возразил, что все сроки истекли, теперь при всем желании ничего нельзя поделать. Однако тут он ошибался. Рано утром губернатор Сикурани позвонил ему, чтобы сообщить: если Недо вдруг передумал, в избирательном законе есть параграф, согласно которому кандидат может де-факто аннулировать свое выдвижение. Для этого надо всего-навсего прекратить выдачу бюллетеней, плакатов и брошюр. Может быть, во Франции такой способ и годится, сказал на это Недо. Но как применить его в огромной островной области Французской Полинезии, где все избирательные документы рассылаются сразу на оба тура и в остающийся короткий срок собрать их немыслимо? Пустяки, ответил губернатор. Отправим на все острова телеграммы, чтобы ваши бюллетени выбросили в мусорный ящик. Было очевидно, что так и будет сделано, что бы ни ответил Недо…
Как раз из-за больших расстояний между островами не представлялось возможным провести второй тур выборов через неделю после первого. И если во Франции оставшиеся кандидаты снова ринулись в бой 12 марта, то во Французской Полинезии второй тур был перенесен на 19 марта. Как известно, во Франции итоги оказались безрадостными для голлистов и их союзников. Сколько ни подсчитывали и ни пересчитывали голоса, сколько кандидатов ни переходили из одного лагеря в другой, соотношение оставалось таким, что еще не избранный депутат Французской Полинезии вполне мог решить исход в пользу той или иной коалиции.
Благодаря этой неожиданной и непрошеной помощи Фрэнсис Сэнфорд победил во втором туре с незначительным преимуществом: 13 633 голоса против 13 289, поданных за Теарики. Для тех читателей, кому отталкивающие эпизоды этой истории покажутся неправдоподобными, добавим, что они легко поддаются проверке. Ибо Теарики обратился в Государственный совет с жалобой по поводу недопустимых действий губернатора в роли агитатора, приложив данные под присягой показания свидетелей, всецело подтверждающие приведенную выше версию. Когда Государственный совет после долгой волокиты вынес вердикт, он указал лишь на одно нарушение, а именно: губернатор преступил закон, учредив отдельные избирательные участки на атомных полигонах архипелага Туамоту. Что, однако, не могло служить основанием для объявления выборов недействительными.
23. ТАИТЯНСКИЙ ЯЗЫК — ИНОСТРАННЫЙ
Описанная нами махинация была в данной предвыборной кампании далеко не единственной. Не меньше Теарики возмущался тем, что губернатор помешал ему издавать предвыборную газету на таитянском языке. Как ни странно, чтобы печатать «газеты и периодические издания на других языках, кроме французского», требуется получить письменное разрешение губернатора. Запрет был введен в 30-х годах, чтобы воспрепятствовать ввозу и распространению коммунистической литературы на китайском языке среди выходцев из Китая. Но со временем у губернаторов появилась прискорбная склонность толковать это постановление буквально, и даже издания на таитянском языке не могли печататься без их милостивого дозволения.
В 30-х, 40-х и 50-х годах мало кто выступал против этой несуразицы по той простой причине, что ни одному таитянину вообще не приходило в голову издавать газету или журнал. Что до предвыборной агитации, то она в те годы осуществлялась только устно. В крайнем случае, партии — печатали отдельные листовки, не подверженные губернаторскому запрету, поскольку они не были «периодическими» изданиями.
И вот в начале 1967 года Теарики задумал впервые в истории Таити издавать политический журнал на таитянском языке. Задолго до мартовских выборов он обратился к губернатору с письменным ходатайством.
Через три недели после выборов он получил такой ответ:
«В вашем письме от 2 февраля 1967 года вы, ссылаясь на указ от 11 декабря 1932 года, ходатайствуете о разрешении издавать еженедельник на таитянском языке под названием «Те хере аиа», а также помещать таитянские тексты во французском издании этого журнала.
На заседании 22 февраля 1967 года мы постановили, что ваше ходатайство не может быть удовлетворено.
С глубоким уважением
Жан Сикурани, губернатор»
Теперь Теарики предусмотрительно обратился не в Государственный совет в Париже, а в местную Территориальную ассамблею. Вот текст его обращения:
«Совершенно очевидно, что губернатору не по нраву мои политические воззрения и он поэтому прибег к постыдному трюку, задержав ответ до окончания выборов. Но в этом деле есть и более серьезный момент: закон и в 1967 году по-прежнему позволяет губернатору здесь, на Таити, по своему произволу запрещать издание газет и журналов на таитянском языке.
Это возмутительно, это противоречит всем правовым нормам! Народ не может свободно изъявлять мысли и чувства в своей стране. Странный способ вознаграждать нас за доверие, проявленное нашими отцами, когда они согласились передать бразды правления Франции.
Хочу также напомнить вам, что указ 1932 года был принят исключительно, чтобы помешать антифранцузской пропаганде, которая с тех пор совсем прекратилась. Сегодня этот нелепый указ направлен исключительно на то, чтобы зажать рот нам, полинезийцам, осмеливающимся сказать хоть одно слово против колониальной политики правительства. Это возмутительное положение нельзя больше терпеть. Французская конституция гарантирует Французской Полинезии такую же свободу печати и воззрений, как и самой Франции.
Если вы стоите за свободу, если вы любите свою полинезийскую родину и хотите добра своему народу, настоятельно призываю принять следующую резолюцию:
«В связи с указом от 11 декабря 1932 года о распространении некоторых печатных изданий, ныне применяемым во Французской Полинезии, депутаты Территориальной ассамблеи напоминают о Декларации прав человека 1789 года, а также о положениях Конституции 4 октября 1958 года и требуют, чтобы упомянутый устаревший указ, пережиток былой колониальной эпохи, осужденный самим генералом де Голлем, немедленно был отменен, чтобы таитянский язык вновь получил признание во Французской Полинезии наравне с французским языком!»
После единодушного утверждения Постоянным комитетом резолюция без всяких изменений была единогласно одобрена Территориальной ассамблеей 29 мая 1967 года.
Когда пишутся эти строки (то есть много лет спустя), правительство Франции все еще не удовлетворило справедливое пожелание таитян.
24. УКАЗ 1879 ГОДА
Вплоть до 1966 года, когда в присутствии де Голля состоялся первый зловещий взрыв, французское правительство заверяло, что будет довольствоваться испытаниями раз в два года. Однако первая серия испытаний ясно показала, что военные специалисты очень мало продвинулись вперед после переезда из Сахары на острова Туамоту. А потому де Голль приказал любой ценой ускорить дело. Это означало, что новая серия взрывов будет произведена на Моруроа уже в 1967 году. Свое сообщение об этом руководитель ЦТИ, адмирал Жан Лоррэн в сентябре 1966 года сопроводил следующими интересными сведениями: