Я вижу, как солдат в безумии рвёт на груди шинель и кричит на обер-лейтенанта. Он молод и в стельку пьян, обер-лейтенант старше, лицо заросло щетиной, на лбу повязка с пятном засохшей крови. Шрам на правой щеке — полумесяцем, от осколка.
— Зачем нас прислали сюда?! — заходится воплем солдат. — Мы все тут передохнем!
Спирт — вот это всегда в изобилии. Иначе бы ни одной войны не состоялось. Всем страшно, когда идёшь на смерть. А выпивка растворяет ужас. Пусть и ненадолго.
Он швыряет автомат под ноги обер-лейтенанту. Лицо искажено гримасой:
— Это не моя земля. Отпустите! Я хочу уйти!
Обер-лейтенант качает головой. В голубых глазах отражается только падающий снег. Солдат валится в сугроб. Барахтается. Ползёт — в другую сторону. Офицер вынимает правую руку из кармана шинели. Смешно — на неё натянута дамская вязаная митенка, открывающая пальцы. Мизинец и указательный почернели — явно отморожены. Стискивает рукоять восьмизарядного вальтера. Целится — сквозь метель, что-то бормочет, стиснув зубы. Солдат уже дополз до бруствера.
Выстрел.
Солдат опрокидывается на спину, каска слетает с головы. Светлые волосы в крови. В ту же секунду звучит другой выстрел — тяжёлый, винтовочный, откуда-то издалека. Снайпер. Офицер обнаружил себя вспышкой, враг выстрелил наугад.
Обер-лейтенант падает на колени, уронив вальтер, и ложится на бок — мягко, словно собирается поспать. Вьюга в считаные секунды заносит свежие трупы снегом. Удивительно. Мгновение назад два человека были живы, а сейчас их нет. Каждый, кто идёт на войну, думает, что его не убьют. И, наверное, никаких бы войн в истории не было, если бы ты знал — убьют тебя. Да-да — ИМЕННО ТЕБЯ.
Новая армада бомбардировщиков пикирует вниз. Взрывы. Взрывы. Взрывы.
Я тру снегом щёки, и они не чувствуют холода. Похоже, у меня обморожение.
Я отлично знаю, почему вижу всё. Мёртвые города. Трупы. Ледяные пустыни.
ПРОСТО ОНА ЗАСТАВЛЯЕТ МЕНЯ ЭТО ВИДЕТЬ.
Глава 4Раздражитель
Гость сел на соседнее кресло, по левую руку — согласно договорённости. Поёрзав, примостил на коленях поднос с жареной кукурузой и парой бумажных стаканов с надписью «кока-кола» — её популярность не смогло убить даже полное поражение Соединённых Штатов в войне с Японией. Не поворачивая головы, человек шепнул:
— Зд-дравствуй…
— Привет, — ответил Павел. — Спасибо, что пришёл. Выпьем за нашу встречу?
Человек усмехнулся, оглядев тёмный зал. Они сидели на последнем ряду — что называется, «места для поцелуев». Народу было немного, да и сеанс ещё не начался, показывали рекламные ролики. Как обычно, японские йогурт «Годзилла». Кондиционеры не работали — запах пыли мешался с запахом влажных тел зрителей.
— Т-тебе ш-напс?
— Ой, умоляю. Достаточно того, что придурки вокруг пьют кофе вместо чая, словно это сделает их немцами. Плесни перцовочки — я знаю, у тебя всегда есть заначка.
Человек ощерил рот в ухмылке. Отставив поднос на соседнее кресло, полез за отворот пиджака, нащупывая флягу. Павел поймал себя на мысли — похоже, в первый раз видит давнего знакомца в гражданском. Оберштурмфюрер научного отдела гестапо Жан-Пьер Карасик не вылезал из тёмно-синего халата. Правда, одежда учёного ему не подходила. Огромного роста, с бритой головой и руками молотобойца, он скорее напоминал монстра из фильмов-комиксов студии Universum Film. Ну, а кто ещё мог появиться на свет от связи офицера французской дивизии СС «Шарлемань» и украинской крестьянки? Только такая атомная смесь. «И не раз ему в кино // Говорили: — Сядьте на пол, // Вам, товарищ, всё равно», — вспомнил Павел стишок про дядю Стёпу: в школе расписанный каракулями листочек читали под партами, пока не видит учитель, и помирали со смеху. С приходом немцев поэму запретили, а автор скрылся за Уралом. Правда, сейчас Министерство народного просвещения и пропаганды выпустило новую версию книжки, изменив герою имя — на дядю Шварца. Мясник из Австрии Арнольд Шварценеггер, снявшись в трёх фильмах культового режиссёра Лени Рифеншталь (включая и «Триумф воли: продолжение»), стал бешено популярен. Согласно опросам, семьдесят процентов людей мечтали увидеть его новым фюрером. Книга «Дядя Шварц» с ходу стала лидером продаж.
Павел глотнул из услужливо протянутого стакана. Перцовка обожгла нёбо.
— Ш-што ты х-хочешь спросить? — склонился над флягой Жан-Пьер. — В-вообще, я удивлён. Т-тебя в-вы-дернули из Г-гонк-конга, толком нич-чего н-не объяснив. Ст-транно.
Павел выждал несколько секунд. Освещение в зале погасло, начался фильм.
— Ты лучше представь, как мне странно, — спокойно заметил он. — У меня была отличная сделка, я собирался на встречу с оябуном местной группировки якудза.[11] И в момент, когда я собираюсь звонить связному, на эфунк приходит распоряжение, а через минуту на почту — билет эконом-класса до Москау. Что делать? Взял такси, поехал во флюгхафен.[12] На данный момент я знаю следующее: мне в гестапо покажут некий рисунок. Даже не фото, а именно рисунок. Изображение человека. Мне вообще не соизволили сказать, мужчина это или женщина. Так вот — я должен срочно найти того, кто на рисунке.
Прервавшись, Павел сделал большой глоток.
— Скажу честно: более идиотского задания я в жизни не получал. Но платят ТАКИЕ деньги, что можно положить в карман Луну. Или Солнце, или Землю… с этой суммой не проблема. И самое главное, если выполню задание, меня обещали больше никогда не беспокоить. Хочешь посмеяться? Рисунка я пока так и не увидел — жду доступ. Я давно не был в рейхе, а бюрократия с тех пор стала ещё хуже. Гестапо попросту вязнет в бумагах. Скоро придётся заполнять специальный формуляр, если захочешь помыться в душе.
Жан-Пьер выдохнул, отпив из стакана. Мрачно похрустел кукурузой.
— Т-ты сам поним-маешь, этого разг-говора не б-было.
— Об чём речь, — согласился Павел. — Я тебя в глаза не видел и знать не знаю. В эти кресла легко воткнуть микрофон, и тут по факту может быть прослушка… но вряд ли за нами тщательно следят. Прости, но я уверен — руководство гестапо так же, как и я, путается в догадках относительно личности на рисунке. Если уж распоряжение отдал Триумвират…
— Три… триумв-вират посвятили с-совсем недавно, — заметил Жан-Пьер. — А в наш отдел прик-каз на и… и… исследов-вание поступил в поза-апрошлом г-году от Уп-правления имп-перской б-безопасности. Тогд-да были с-самые п-первые случаи. Но м-месяц наз-зад под Новгород-дом т-тайно пров-вели эксперим-мент. 3-знаешь, ч-то там произ-зошло? Т-три человека попали в м-ментальный специзолят-тор… Один п-росто исчез у в-всех на г-глазах, как исп-парился. Я думал — в-вот он, к-кошмар. Но п-поверь мне — эт-то ещё цв-веточ-чки.
Он помолчал и «ахнул» всю перцовку разом — до дна.
— Ох, только это и помогает, — произнёс Жан-Пьер чистым, спокойным голосом без тени заикания. — Сколько раз за последние годы был у логопеда, всё без толку. Но не могу же я, извини меня, на работе четыре раза в день по стакану водки выпивать?
— Почему? — искренне удивился Павел. — Ах, ну да, в тебе же ещё французская кровь…
Оберштурмфюрер пропустил подколку мимо ушей. Они были дружны достаточно, чтобы позволять себе некоторые фамильярности, — со времён жизни в Берлине, когда оба приняли участие в секретном «Проекте МГ». С тех самых пор Карасик и заикается…
Стереодинамики кинозала терзали уши бравурной музыкой.
— По моим предположениям, раздражение вполне могло начаться и раньше — скажем, после окончания Двадцатилетней Войны. — Жан-Пьер захрустел остатками кукурузы. — В столице об этом не знали. А комендатуры на местах… сначала не обращали внимания, потом — пытались не допустить утечек информации. Ты ведь знаешь, как в Руссланде думают: авось как-нибудь само рассосётся. Но масштаб разросся, скрывать стало опасно. Пошли тайные донесения в Управление имперской безопасности, те подключили гестапо. Создана секретная группа профессоров, началось выяснение причин. Меня привлекли на соответствующем уровне доступа. Я попросту охренел…
— Подожди, — шёпотом перебил его Павел. — О каком раздражении ты говоришь?
— А вот это, дорогой мой, я тебе сейчас и изложу. Причём по пунктикам.
…Парочки, обжимавшиеся по креслам в темноте зала, не обращали внимания на двух алкашей, что-то распивающих на самом верху. Руководство Москау пропагандировало здоровый образ жизни, и плакаты «Ариец не пьёт по утрам» (с тем же Шварценеггером) висели в городе на каждом шагу. Правда, дело касалось крепких напитков — пиво, как национальное достояние и символ Революции 1923 года,[13] получило статус «арийского нектара». Курение аналогично было запрещено — патрули из «службы здоровья» СС жёстко проверяли нахт-клубы: за найденную сигарету полагался штраф в тысячу рейхсмарок. Алкоголь в восьмидесятых годах (во время Двадцатилетней Войны) тоже пытались запретить, Триумвират поначалу постановил: за продажу и употребление шнапса расстреливать. Через сутки приказ отменили — видимо, кто-то объяснил, что в этом случае придётся поставить к стенке почти всё население страны.
На экране грохотали и лязгали танковые гусеницы.
В РейхСоюзе обожали снимать фильмы про войну. И драмы о суровых буднях, и комедии вроде «Бравый фельдфебель Фёдор», и киноэпопеи о битвах. Кассовые сборы не считали, во главу угла ставилось патриотическое воспитание. Чтобы получить из казны вагон рейхсмарок, достаточно было написать заявку в Министерство народного просвещения и пропаганды, указать — в планах создать великое кино о Великой Битве. Счёт подобным шедеврам шёл на сотни: их мало кто смотрел. В частности, фильм «Морской лев», об удачном вторжении вермахта в Британию 11 мая 1942 года и пленении Черчилля, был разбит на две части и обошёлся в 50 миллионов иен. В кинотеатры на просмотр пришло лишь пятьсот человек — режиссёр, команда актёров и все их родственники. Любые ляпы в кино оправдывались — это называли «авторской точкой зрения». Если же кто-то из злобных рецензентов «Фёлькишер беобахтер» ругал шедевр, в Сёгунэ запускали слух: скорее всего критикует не истинный ариец, а с «мишлинг»