— Быть или не быть? — начинает Гамлет.
— Вот в чем вопрос, — подхватывает Горацио.
Диалог продолжается и в самом деле кажется живым — именно так и ведут беседу совсем юные студенты».
Трэверс ошибается: на самом деле эта ключевая сцена проходила не в библиотеке, а в кабаке, но в остальном ее свидетельство отличается точностью даже в деталях. Поразительно, как она, не зная языка, передает содержание этого сложного спектакля! Как смогла догадаться, например, о цитатах из Эразма Роттердамского, действительно вставленных в текст Шекспира? Уж точно — не на слух. Значит, кто-то ей об этом рассказал, объяснил, подготовил... Кто? Увы, мы можем только строить догадки.
Не дрогнув, приняла Трэверс и режиссерскую трактовку печальной участи Офелии: «На этот раз она показалась мне настоящей, несчастной и трогательной».
Памела Трэверс отдала должное и музыке, звучащей в спектакле. Вот как вспоминает о работе Шостаковича для этого спектакля Борис Елагин, один из скрипачей оркестра: «Музыка, которую он (Шостакович. — О. М.) написал к «Гамлету», была превосходна. При всей ее новизне и оригинальности она гораздо ближе подходила к „Гамлету“ Шекспира, чем что-либо другое в „Гамлете“ Акимова. Но, конечно, были в этой музыке моменты и вполне эксцентрические — вполне в стиле режиссерского замысла»[93]. Подхватив идею режиссера и окунувшись в атмосферу игры и буффонады, композитор дал волю собственной фантазии. Так, песенка Офелии звучала «в стиле немецких шансонеток начала нашего столетия, под острый и пряный аккомпанемент джаза»[94].
Финальная сцена в спектакле Акимова также была лишена трагизма, а Шостакович превратил траурный марш в бравурную пародию с вкраплениями музыкальных цитат из Шопена. Памела Трэверс принимает и это. «Спектакль завершился роскошной потасовкой. Фортинбрас и его солдаты явились ангелами, оплакивавшими мертвых: по тому, как смеялась публика, я догадалась, что это была переделка какой-то солдатской песни».
Несмотря на скандальность постановки, премьера «Гамлета» сопровождалась значительным успехом: московская публика валом валила на спектакль, простаивая часами в очередях за билетами, однако значительная часть театралов отнеслась к спектаклю неодобрительно, а критики так и вовсе приняли его в штыки. «Один из московских юмористических журналов <...> поместил злую карикатуру под названием „Новый способ получения двигательной энергии“. На этой карикатуре показан был театр имени Вахтангова. На сцене шел „Гамлет“. Рядом была изображена могила Шекспира в разрезе. Великий покойник все время переворачивался в гробу от ужаса и возмущения за свое поруганное произведение. От тела Шекспира шли приводные ремни к динамо-машине, которая давала энергию для яркого освещения сцены театра»[95]. В конце концов спектакль, как воплощенный образец формализма в искусстве, был снят с репертуара.
Памелу Л. Трэверс не отпугнула новаторская трактовка, наоборот! Мало того, она уверена, что Шекспиру этакая вольность тоже понравилась бы. Что эта советская постановка лучше, чем всякие костюмные спектакли, от которых нафталином пахнет. «Возможно, это и не Hamlet, и все же для меня — вполне Hamlet, и, пожалуй, Шекспир предпочел бы его любым заумным постановкам, режиссеры которых способны вдохнуть жизнь в пьесу, только нарядив главного героя в брюки для гольфа или прибегнув к иным ухищрениям — так что „Гамлет“ превращается в вешалку для декораций...» Оценка П. Л. Трэверс — не просто отзыв случайного зрителя. Напомним: она сама много лет выступала как искушенный театральный критик.
Важным является и ее отзыв о реакции зрителей: «Помимо игры актеров, которая в основном была великолепной, и новой трактовки пьесы, помимо самого Гамлета, наиболее интересной частью спектакля для меня стала публика. Это были такие зрители, о которых мечтает любой актер, но находит, как правило, лишь на небесах — публика, которая отдает себя без остатка, как инструмент музыканту. Между актерами и зрителями установилась волшебная связь, невидимый, но почти осязаемый поток, так что все становились участниками, и любой человек в театре играл в пьесе свою особую роль. Все они -актеры по природе».
Читая восторженные воспоминания Трэверс о посещении театра, невольно ловишь себя на мысли: пожалуй, молодая англичанка легко вписалась бы в эту компанию литературных экспериментаторов и театральных новаторов, предоставь судьба ей такую возможность! Авангардный «Гамлет» — гротесковый и желчный — становится для будущей писательницы самым ярким событием этой поездки и самым человечным — ведь здесь чувства и эмоции людей получили возможность выплеснуться наружу и проявиться в полную силу.
Попав в Британское посольство, П. Л. Трэверс решительно встанет на защиту спектакля и не согласится с мнением английских дипломатов, которые с возмущением называют постановку «кощунством».
Успех нашего расследования подталкивает сделать вывод, что Трэверс все-таки лукавила, утверждая, будто все персонажи книги вымышленные. Впрочем, она употребляет иное слово — «синтетические», т. е. собирательные. И это важно для решения следующей загадки, ставшей самым «крепким орешком».
В последней главе Памела Л. Трэверс подробно описывает свой визит к некоему А. Она не сразу попадает к нему в гости. Уже в конце пятой главы, отправляясь на прогулку по Москве, она говорит: «Пойду прогуляюсь и поищу А.». Про А. сказано, что это — важная общественная и литературная фигура: «Он семь раз директор. Член нескольких консультативных комитетов, секретарь писательского клуба и успешный драматург». Более того, Трэверс впечатлена еще и тем, что А. — «член партии». Кто это мог быть? Успешных и активных драматургов в то время было немало: Всеволод Иванов, Константин Тренев, Николай Эрдман. Членами партии были Владимир Киршон, Владимир Билль-Белоцерковский, Александр Афиногенов. А может, Хуберт Батлер посоветовал встретиться с Леонидом Леоновым — ведь он переводил его роман «Вор»? Нет, Трэверс пишет, что встретиться с А. ей посоветовал М. — неизвестный друг, оставшийся, видимо, в Англии (поскольку упоминается, что он ранее рассказывал ей о Невском проспекте), но снабдивший Трэверс бумажкой с адресом, которую она показывала всем встречным на улице, когда искала его дом. Впрочем, эта улика весьма слабая. Как мы уже заметили, Трэверс склонна запутывать следы и не боится поройлгротиворечить сама себе.
Гостья ведет с хозяином живую беседу без переводчика. Очевидно, тот достаточно хорошо знает английский — это важная подсказка. Английский язык знали как минимум два именитых драматурга того времени — Билль-Белоцерковский с 1911-го по 1917-й жил в США, а у Александра Афиногенова была жена американка.
Подсказкой может служить и то, что А. имел автомобиль. Это в те времена было редкостью. Известно, что как раз в 1932 году Александр Афиногенов привез автомобиль из заграничной поездки. Машина, возможно служебная, могла быть и у Всеволода Вишневского, ведь он был не только успешным литератором, но и занимал важные посты в Красной армии, так что вполне заслуживал подобной привилегии, однако подтверждения этому предположению нам найти не удалось.
Важным свидетельством является и описание квартиры писателя: «У него было две комнаты и кухня». Далее Трэверс добавляет штрихи к описанию дома, по которым можно судить, что это — дом-коммуна, где живут писатели и художники. Важная зацепка! Таких домов в Москве было наперечет — дом в Лаврушинском в 1932-м еще не был построен, может быть, речь идет о Первом писательском кооперативе в Камергерском переулке?
Кто из жильцов этого знаменитого дома мог принять у себя странную англичанку? Вряд ли мы когда-нибудь узнаем это наверняка. Но позволим себе одну версию: а не мог ли это быть все-таки Всеволод Вишневский? В 1931 году он переехал из Ленинграда в Москву и поселился в доме писательского кооператива в Камергерском переулке, где как раз были двухкомнатные квартиры[96]. Конечно, там жили и многие другие писатели — всего более сорока человек. Почему же мы предполагаем, что А. — это именно Вишневский? В поддержку данной версии говорят несколько обстоятельств.
Памела Трэверс упоминает, что А. «в скором времени собирается начать переводить на русский язык английские и американские книги». Между тем, есть свидетельства, что Всеволод Вишневский пробовал себя и в переводе, правда, немецких пьес. Более того, в 1925-1930 годах он занимался исследованием английского флота и опубликовал несколько работ на эту тему. Знакомые отмечали его особый интерес к международным событиям. Нельзя исключать и того, что с Всеволодом Вишневским мог быть знаком друг 3. переводчик Иван Алексеевич Лихачев. Хотя Трэверс и не упоминает его в числе гостей, но о нем пишет Хуберт Батлер, сообщая в том числе, что Лихачев — морской офицер и бывает в Ленинграде только зимой, а летом уходит в плавание. Вишневский был тесно связан с Балтийским флотом, возможно, что кто-то из офицеров, владевших английским языком, помогал ему в сборе материалов об Англии.
Всеволод Вишневский неоднократно заявлял о необходимости изучения современного западного искусства, его новых форм и признавался сам: «Изучение Запада веду неотступно»[97]. Он живо интересовался литературным процессом за рубежом, не пропускал новых переводов, читал некоторые книги и в оригинале. Известно, что он увлекался Джойсом. Вишневский писал, что в 1932 году «получил из заграницы» книгу Джойса[98] — не Трэверс ли привезла ее ему?
Нет ли других резонов в пользу нашей версии? Есть — Всеволод Вишневский интересовался современной, наиболее авангардной литературой того времени и призывал изучать этот опыт, не отмахиваясь от него как от классово чуждого