За время своего скитания по московским типографиям я часто слышал от наборщиков, что у Кушнерева очень хорошо работать, да туда попасть трудновато.
Стал искать случая. Случай представился, и в 1892 году, через наборщика Потапова, я поступил в типографию Кушнерева…
Когда я пришел утром 12 ноября вместе с товарищем Потаповым в наборную и он представил меня заведующему Барышникову, то первый вопрос, который я от него услышал, был следующий:
— Где работал до поступления в нашу типографию и почему ушел?
Я перечислил типографии, в которых работал, и причины, заставившие меня просить работы в данной типографии, как одной из образцовых московских типографий. Это заведующему польстило, и он согласился меня оставить, предварительно задав несколько вопросов технического порядка, дав место среди значительно старших по возрасту, чем я, наборщиков. Мне сказал заведующий, чтобы я нашел кассу плотного корпуса, взял в разборной разбор для журнала «Артист». Там же получил верстатку,* тенакль* и уголок для выставки набора.
Так я вступил в ряды кушнеревцев.
Когда был окончен разбор кассы, то, прежде чем пойти за оригиналом к заведующему, меня предупредили:
— Смотри, не подходи тогда, когда заведующий занят, а выбери момент, когда он сидит один и свободен.
Я это учел: момент оказался подходящий; затем получил два листка, написанных с оборотом мелкого, довольно красивого почерка, без названия статьи, с условием, чтобы этот оригинал был к утру завтрашнего дня кончен.
— Если до вечера не кончишь, — сказал заведующий, — то придется остаться поработать вечером.
Когда я подошел к своему месту, то услышал смех стоящих рядом со мной наборщиков. Меня этот смех немного обескуражил, и я спросил:
— Над чем смеетесь? Неужели я так смешон своей молодостью или еще что?
— Валяй, валяй, Иван Иванов! Приступай к набору. Узнаешь! Небось зав сказал, чтобы к утру кончить?
— Да, сказал! Что же тут страшного? Я набирал и по три листка, а тут — подумаешь! И, кроме того, я не Иванов, а Петров.
Вложив в тенакль оригинал, привернув верстатку за 33/4 квадрата,* я приступил к набору.
Первая же строка оригинала заставила меня сильно призадуматься: я не мог разобрать ни одного слова, хотя рукопись казалась очень опрятной. Смех продолжался. Мне было не до смеха, и я решил направиться к товарищу Потапову за советом. Он помог прочесть несколько строк, объяснив мне своеобразность рукописи.
— Если не разберешь чего, лучше спроси, но старайся быть как можно внимательней. Это проба. Беда, если будет грязная корректура. Уволят!
В этой работе у меня то и дело были остановки: я трудно читал рукопись, а спрашивать было стыдно. До обеда я набрал только пятьдесят строк.
На время обеда пришлось взять оригинал с собой, чтобы, выгадав время на обеде, прочитать и спросить у товарищей о неразборчивых словах.
Когда я начал просматривать рукопись, то меня обступили и начали «подзванивать», но товарищ Пасхин взял меня под свое покровительство и помог мне разобраться в написанном.
После обеда у меня дело пошло быстрее, и к концу дня было набрано двести с небольшим строк, или ровно половина оригинала, что меня совсем обескуражило: касса почти пустая, нужно опять разбирать и, кроме того, доканчивать оригинал.
Посоветовавшись с Потаповым, я после ужина приступил к дальнейшей сверхурочной работе, которую продолжал до трех часов ночи и все-таки оригинал не окончил. Осталось набирать на утро около шестидесяти строк. Больше не хватило сил!
Устроившись кое-как на сон, тут же в наборной, около реала,* и уснув около трех часов, я снова начал «вкалывать», чтобы к приходу заведующего закончить оригинал.
Утром во время обхода наборной он подошел ко мне и довольно зычным голосом спросил:
— Разве вы вчера не работали вечером? Почему не окончен оригинал?
Я ответил утвердительно, объяснив, что сейчас заканчиваю и подаю в корректорскую. Вот мой набор. Заканчиваю последнюю гранку. Вышло более четырехсот строк. Он рассмеялся, что-то проворчал себе под нос, пощупал рукой стоявший на уголке набор и сказал, чтобы я скорее давал в корректорскую.
Подав тиснутые гранки на читку в корректорскую, я с нетерпением ожидал их возврата, так как это решало мое дальнейшее пребывание в стенах «Кушнеревки». Момент тревожный! Наборщики же «подзванивали» надо мной и в то же время относились сочувственно, по-товарищески, одобряя:
— Ничего, привыкнешь! Дело обойдется. Не с тем еще придется столкнуться. Иди за новым делом.
Я пошел. На этот раз мне сказали, чтобы нашел кассу кегль* одиннадцатый и взял разбор для Толстого.
Наборщики опять начали подтрунивать, говоря:
— Вот повезло Петрову — с Иванова на Толстого!
Я уже смело отвечал:
— Не запугает! С почерком Л. Н. Толстого я знаком: набирал в типографии Волчанинова.
Перед обедом, когда у меня почти была уже разобрана касса, мне принесли прочитанные гранки моего набора. Все обошлось благополучно: корректура была незначительная, за что я получил одобрение от заведующего.
Так совершилось мое «боевое крещение». Первая проба была закончена, а вторая меня не страшила, и я вступил в ряды кушнеревцев, наборщиков-сдельщиков, заработав на первом деле в журнале «Артист» на статье музыкального критика И. Иванова за сутки 2 рубля 45 копеек.
С первых же дней работы в наборном отделении мне пришлось столкнуться с большими беспорядками, о которых я и хочу рассказать.
Наборная типография была расположена на втором этаже. С правой стороны, от Пименовской улицы* по Щемиловскому переулку, находилось отделение наборщиков-сдельщиков, работающих на тексте. Вторую половину, выходящую во двор, отгороженную формо-реалами для досок набора и сверху реалов затянутую до потолка сеткой, занимало акцидентное помещение наборщиков-повременщиков и небольшое журнальное отделение «Русской мысли», «Фармацевта» и «Лесопромышленного вестника» под руководством метранпажа Е. О. Орлова.
Текстовое отделение имело свою кладовую и разборную; акцидентное отделение — свою, иначе говоря, козлы были отделены от баранов. Тут же в наборной стояли два или три печатных станка и одна или две «американки» для мелочных художественных работ.
Сколько всего работало наборщиков и учеников в обеих наборных, точно установить я не берусь, но не менее 90 человек.
Кроме того, было еще отделение газетных наборщиков, которые набирали газету «Новости дня». Это было совершенно изолированное помещение, в другом здании, во дворе, рядом с ученической спальней. Там же помещалась и редакция газеты.
Освещение было керосиновое: у каждого наборщика была приспособлена на специальной «кобылке» керосиновая лампа в 15―20 линий, от которой шла неимоверная копоть, в особенности вечером. Когда эти лампы горели, во всей наборной было страшно душно: температура доходила до 25―27°, а вентиляции не было. Страшно было взглянуть на себя в зеркало: все лицо в копоти.
Нередко бывали случаи, когда у сдельных наборщиков не хватало материала: бабашек, квадратов, линеек и пр. Они оставались специально работать в ночь для того, чтобы обеспечить себя всем необходимым на следующий день. Громили кладовую и ящики с материалами у повременщиков. Бывало и обратное. Утром, когда обнаруживался такой погром, между заведующими происходили грандиознейшие перебранки, доходящие временами чуть не до драки. Виновников же найти было трудно. Квадраты, шпации, шпоны,* а главным образом ходовые буквы исчезали из разобранной кассы, если ты их не успел вовремя припрятать куда-нибудь в укромное местечко, если не оставался работать вечером.
Отчего же все это происходило?
Конечно, от самой системы порядка в кладовых, которые были не на должной высоте. Наборщики знали все эти беспорядки, но свыклись с ними, а протестовать было трудно: вылетишь в два счета!
Раньше своего поступления в «Кушнеревку» я был несколько иначе настроен, так как многие говорили об образцовой постановке дела в типографии, но это не особенно бросалось в глаза по отношению к тем типографиям, в которых мне приходилось работать. Исключение в наборных «Кушнеревки» выражалось в следующем: здесь не было «подрядчиков-метранпажей», которые существовали в других типографиях, как, например, у Сытина, Левенсона, Лисснера, Волчанинова и других.
«Подрядчики» брали у хозяев и администрации с торгов дела, имели своих верстальщиков и наборщиков, которых эксплуатировали вовсю. Сами они зарабатывали иногда до 200―250 рублей в месяц, выжимая, что называется, каждую копейку у наборщика, который работал чуть ли не круглые сутки и с трудом мог заработать 35―40 рублей.
Счета подавались «подрядчику», и он своей рукой мог скинуть со счета сколько угодно. Жаловаться было некому — хозяин и администратор были на стороне «подрядчика».
Заработная плата выдавалась самим «подрядчиком» в каком-нибудь близлежащем трактире в день получки. Расчетных книжек не существовало. Удерживались тут же и авансы, которые выдавал «подрядчик» иногда деньгами, а большей частью записками в трактир к буфетчику, у которого он имел неограниченное доверие. Таких вычетов за получку набиралось порядочное количество: некоторым приходилось на руки получать жалкие гроши.
Такого положения на «Кушнеревке» не было; это можно было считать по сравнению с другими типографиями плюсом.
На «Кушнеревке» каждый индивидуально работавший наборщик имел у себя на руках расчетную книжку, в которую и вносился заработок. Кроме того, существовали небольшие записные книжечки, цель которых была следующая: через каждые два-три дня сосчитанные самим наборщиком гранки подавались в контору; ведающий этим подсчетом К. С. Индрих их проверял и записывал в записную книжку; к получке делалась общая сводка двухнедельного заработка, который вписывался в расчетную книжку.