– Лия стояла гордая, строгая и молилась светло, устально. Лия и восковая свеча – сестры.
– В любинных глазах отражался золотой иконостас и огни.
– Я думал о ней и о чуде.
– Звучальные мысли таили сознание стихийной воли.
– Казалось ясно – нет старости, как нет конца любви.
– Сущность влечения друг к другу заключается в ветре смысла помощи.
– В пасти крокодила на зубах можно видеть сидящих птиц, ищущих, с пением о рае, червячков.
– В воскресение утром я долго смотрел в долину, а потом закричал:
– Я парень настоящий. Радуга.
– И мне прилетела в голову алая птица, похожая на близость к молодости.
– Улыбнулась хрустально будто душа утром.
– Почувствовал ярко бодрым и даже хватил обухом топора о косяк своей хижины.
– Для крепости счастья.
– И после казалась небом истина – нет старости.
– Сегодня я истинный поэт, как снег.
– Я взял Лию за озябшую руку и втащил ее на гору.
– Было ниже нуля 27 градусов.
– Солнился хрусткий путь и ветви протягивались в томлении от избытка белого света.
– Лия смеялась близкой и от смеха в клубистых облаках дыхания чувствовалась радуга.
– В первый раз она у порога землянки обвила мою шаршавую шею, похожую на сосновый ствол, и я чуть не лишился разума от волнения. Вдруг возвратились годы яркие.
– Я схватил Лию на руки и поцеловал в живот.
– В первый раз она вспыхнула алым огнем встревоженной женщины и истомно закрыла глаза от первого стыда.
– И потом долиной она смотрела новыми глазами на лес, на землянку, на небо, на меня.
– Может быть два или три часа молчали мы в святом удивлении, сидя в землянке перед печкой.
– Лия замерзла, разулась.
– Я дыханием грел ее ноги и только единственный раз поцеловал у ней влажное, голое колено, похожее на утромайскую зарю.
– Лия погладила меня по лицу и сказала:
– Не надо. Подождите. Странно жить. Я не знаю, что можно и нельзя. Вы не сердитесь. Я люблю мир и все, и вас. Я девочка, а вы мудрец.
– Я ответил: мы только две белки на сосне жизни. Моя мудрость не ушла дальше сосновой шишки. Надо жить и распевать песни. Пока звенят дни. Пока славит сердце.
– Прощаясь, Лия крикнула:
– Вы такой большой, что придумайте как бы сделаться маленьким осликом или козликом. Тогда я взяла бы вас с собой в свою светелку и поставила к кровати на табуретку.
– Ночью я мало спал, думая о голом влажном колене Лии, которое поцеловал единственный раз.
– Я потерял покой. О, келия моя.
– Я только созерцатель с горы перед долиной течения и я определяю свою лебединую песню вам, желающим войти в хижину души моей.
– Вот послушайте мое невыносимое странное:
– Когда синесвечерится за дымью стишь и над лесополяной цивикнет и прохоркает вальдшнеп, сквозь рыжий соснострой с горы вольной я пронесу свою мысль и положу ее, как младенца, на вату облаков и скажу усталому сердцу:
– Приляг; отдохни.
– Не вскинется ли отчаянная голова в звездолины улыбнуться яснопокою.
– Руки поникнут ветвями березы и еще без ветра навеет воспоминание.
– Будто цветинная пыль венцом благоуханным слетит.
– Лежу и стеблится колосорожь, васильково взорная ласкаль зовет беременным урожаем.
– Глаза знают: видели бамбуковую рощу и на голове негр принес кокосовые орехи.
– Я измеряю длительность жизни по солнце-утрам, чтобы прошалив с днем, как с резиновым мячиком, – с рубиновым вечером выпить вместе на берегу радужное вино утомления.
– Мне жаль усталость мира и я помогаю ему засыпать легким певучим сном с очками на седой бороде.
– Глубиной созерцания я вижу напрасное, как вижу в озере звездный отсвет – глаза истины.
– Бог дарит день, называя его жизнью, но никто не принимает дня, считая за смысл иное, а иного нет.
– И только за дымью в синесвечерии расстаются дороги и безнадежный качается сон и неясные знаки. Тогда хочется кинуть яркий вопрос о днях на земле, но тишина не велит, обещая чудо: где-то в полях зреющих надежд спеет мировая венчал, а здесь шепчут вершины, засыпая у сосен и веет прохлад шелестинная и в травинах чернолап фосфорится светляк и колыбелятся мысли на вате облаков, уплывая на норд-вест к Филиппинским островам.
– Что еще знать о мятежном, если сквозь рыжий соснострой до меня не долетают крылья единственного зова – любимицы девочки, оберегающей творчество, рожденное в мае.
– Скоро задумается еще один день.
– Я сижу у окошка в землянке и на кумачевую рубаху нашиваю позументы.
– В воскресение Лие день рождения.
– Пойду сначала к обедне.
– В церкви увижу ее кроткую, благоуханную перед Божьей Матерью.
– Пятнадцать лет Лие, пятнадцать лет.
– Океаном разливным голубится небо любви и как остановить его трепетные приливы, катящие земной шар.
– И я решаю сказать Лие, что хочу совершить свое единственное счастье, хочу последняго безумства, хочу ответа на свой страшный вопрос, хочу чуда.
– Руки трясутся от волнения и мне трудно жить.
– Тогда я подхожу к замерзшему окошку и гадаю на узорах морозных.
– Выходит верное «да» и верное «нет».
– Будто даже так, что Лия – «да», я – «нет».
– Как глупо и странно. Зима для меня – судьба, май – чужой.
– Гадаю еще, и еще вижу: идет Лия по дороге и звонко поет о каком-то пастухе загорелом от солнца, а я лежу пьяный в канаве и мычу. Не надо гадать.
– Страницы Евангелия успокаивают. Жизнь кажется вечерней птицей.
– Накануне чуда.
– Сегодня я целый день распевал бесшабашные песни и растирал снегом лицо, а завтра ночью пойду за Лией и приведу в свою хижину для счастья.
– Млечный путь укажет нам.
– Я верю – ведь она не раздумает, – буду зорко следить условленный знак: четыре раза Лия будет зажигать и гасить зеленую лампадку перед «Всех Скорбящих».
– Когда уснут в доме, она оставит свой замок, она – царевна из сказки выйдет ко мне, немного смешному рыцарю, дрожащему от холода и от чудес на земле.
– Сейчас вечер. Морозная мутносиняя тишь и сквозь ветви бриллиантовое яблоко, такое сочное, льется в глаза.
– Вечер зимой и моя жизнь, будто две старые елки передо мной.
– Нет, не надо сознания. Долой.
– Я выламываю сук и бросаю его в сочное яблоко.
– Снег повалился с ветвей и нарушилась нелепо тишина.
– Ради Бога, не надо разума.
– Я мудрец и потому ничуть не выше и не лучше пня
или мха или заячьих следов.
– Душа моя и душа крапивы – один мир, одно творчество, одна красота, один смысл.
– И только вот вопрос: мне 62, а ей 15.
– Меня любит зима. В мае мне больно.
– Пусть решает судьба. Дай. Верю. Протянул руки.
– Завтра ночью я пойду за Лией.
– В синюю звездолинную ночь на из-синя-розовое утро холонул морозный туман.
– Было ниже нуля 38 градусов.
– А ведь шел март и в трепетном мерцании прибывающих дней глубинно чувствовалась влажная поляна без травы с цветами из снегу – подснежниками.
– И так глупо случилось: видел поэт старик, ясно видел, как дала ему свое «да» Лия условленным знаком.
– Четыре раза она зажигала и гасила огонь зеленой лам- падки у образа «Всех Скорбящих».
– Мудрец замерз перед открытой истиной.
– Эх старик, старик.
– Когда Лия подошла с узелком к нему, подумала, что шутит старик, притворившись застывшим, и села верхом на него отдохнуть и узелок на труп положила.
– Бедная девочка! Острая боль полоснула весеннюю душу, как поняла, что так глупо случилось.
– Старик лежал на дороге с лицом, закрытым руками. Будто стыдился даже смерти.
– Лия догадалась, что он согревал руки. Она погладила закоченелого старика.
– Обида несносная томила юное сердце: каких-нибудь 10 минут было подождать. Только.
– Забыла узелок на старике.
– Солнце выкатилось ядреное, кумачевое от стужи.
– Странно на дороге светилась еще раз топором обрубленная борода.
– Мудрая песня о нелепом в мире кончилась сухим стуком молотка по крышке гроба.
– Лия желанно видела во сне опять загорелого стройного пастуха, раздетого на майской поляне. И опять знойно струилась знойными желаниями тела к единственной правде на земле – для соцветения одной весной, для полдня одного лета.
– Да здравствует голое влажное колено Лии! Аминь!
Велимир Хлебников. Ка
У меня был Ка; в дни Белого Китая Ева, с воздушного шара Андрэ сойдя в снега и слыша голос «иди!» оставив в эскимосских снегах следы босых ног, – надейтесь! – удивилась бы, услышав это слово. Но народ Маср знал его тысячи лет назад. И он не был неправ, когда делил душу на Ка, Ху и Ба. Ху и Ба – слава, добрая или худая, о человеке. А Ка это тень души, ее двойник, посланник при тех людях, что снятся храпящему господину. Ему нет застав во времени; Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает бронзы (бронзы времен).
В столетиях располагается удобно, как в качалке. Не так ли и сознание соединяет времена вместе как кресло и стулья гостиной.
Ка был боек, миловиден, смугол, нежен; большие чахоточные глаза византийского бога и брови, точно сделанные из одних узких точек, были у него на лице египтянина. Решительно, мы или дикари рядом с Маср, или же он приставил к душе вещи нужные и удобные, но посторонние.
Теперь кто я.
Я живу в городе, где пишут «бѣсплатныя купальни», где городская управа зовет Граждан помогать войнам, а не воинам, где хитрые дикари смотрят осторожными глазами, где лазают по деревьям с помощью кролиководства. Там черноглазая, с серебряным огнем, дикарка проходит в умершей цапле, за которой уже охотится на том свете хитрый мертвый дикарь с копьем в мертвой руке; на улицах пасутся стада тонкорунных людей, и нигде так не мечтается о Хреновском заводе кровного человеководства, как здесь. «Иначе человечество погибнет», – думается каждому. И я писал книгу о человеководстве, а кругом бро