О театре
Сам. Вермель. «Открытие Ньютона»
1.
Искусство питается падалью.
2.
Тончайшее мастерство ювелира в том, чтобы подобрать такую нитку жемчуга, которая более всего походила бы на искусственную (форма, цвет).
3.
Театр есть только театр, – и больше ничего. Все, кто хотят в нем увидеть изображение себя («неча на зеркало пенять, коли рожа крива» – оправдание!), всем, кому нужна в театре «мысль потрясающая», – попадают не в театр, а в паноптикум, в музей, или иной какой-нибудь нетеатр.
Искусство – не может иметь никакой другой цели, кроме себя.
Искусство театра – ничего кроме театра не создает и, создавая свое искусство, управляет исключительно своими романами.
4.
Театр – искусство, основывающееся на примитивах театральности.
Театральность – чувство (шестое, седьмое, восьмое…), исходящее от искусства (творец создает искусство, искусство – создает театральность).
Искусство театра – творчество из чувств театральности.
Чувство театральности – ничего, кроме театральности, не создает.
5.
Если живопись есть окрашенное время и пространство, музыка – звучащее время и пространство, скульптура граненое время и пространство, то театр – это действующее время и пространство.
6.
Художники Мастеровые.
Искусство зависит от гения и особенностей материала. Искусство – творчество из себя.
Мастеровые – творят из форм природы, и творчество их зависит поэтому от степени изучения внешнего мира (природы).
Мастеровые – дают образ, изображение, прообраз форм природы.
Искусство требует изображения формы.
Мастеровым – изобретать нечего. Цель их творчества – обмануть природу (украсть ее формы), обмануть искусство (украденные формы природы представить). Художники – гениальные изобретатели – творцы своего инстинкта, строители форм. Неспособность к архитектонике формы мастеровые стремятся возместить содержанием (смыслом!).
7.
Форма – имеет пространственный характер. Законы формы покоятся на нашей способности воспринимать пространство. Восприятие пространства – это соединение двух наших способностей видеть и осязать (глаз и тело). Художникам нужна ясность и утонченность инстинкта, а не познания, передаваемого словами.
8.
«Открытие Ньютона»
Милостивые государи, – представьте себе (я не шучу), что какой-то драматург написал замечательную пиесу под следующим названием; «Философ», или «Мыслитель» и по такой схеме: сидит человек, вылитый из бронзы, положив ногу на ногу; глаза устремлены в глубокомысленную даль. Подбородок острый, выдается вперед… Рост такой-то, сложения такого-то и т. д. – все описано подробно. А потом, мои милостивые государи, представьте себе, что указанная пиеса знаменитого драматурга попала к Родену, который, пленившись глубиной замысла, напряженным действием, знанием сцены и прочим, создал свою знаменитую статую Мыслителя.
Так представить себе творчество Родена не осмелится никто. Почему же, мои милостивые государи, Вы себе иначе представить творчество актера и не можете, как по написанной пиесе, которую он должен воплощать. Если для скульптора пиесы не нужны, то по одному и тому же закону творчества не нужны они (пиесы) и актеру. Признайтесь, что открытие такого закона так же важно, как и открытие закона притяжения земли.
И я очень горд.
9.
Все знают, что мелодекламация (слова с музыкой) – не искусство (эстетический дилетантизм), и все делают вид, что не знают, что современный театр (слово и жест) – такое же искусство (профессиональный, тайный и явный дилетантизм).
10.
Актер должен быть не менее изобретателен, чем Эдисон.
11.
Все материалы творцов бесстрастны, актер – материал страстный.
12.
Если вы придете в Наш Театр, не забудьте тщательнее прорепетировать все возгласы и жесты, которые вы кинете нам на площадку, потому что мы улыбнемся вам совсем по-новому.
13.
Душа человеческая в сущности цветок.
14.
Умеете ли вы следить, как нравятся цветы?
Москва, январь 1916 г.
Статьи
Челионати. Лирики
Последнее десятилетие русская лирика переживает подлинный ренессанс. Если слово, как поэтический материал, под влиянием культуры времени начинает действительно терять свой девственный смысл (возможность возникновения «научной», «философской» или какой-либо другой подобной поэзии), то естественно, что молодые русские поэты во главу своего отношения к лирике поставили изучение слова вообще.
Символизм теоретически и практически стремился в главном углубить внутренний смысл слова, любовался его ароматом – слово важно не потому, что оно слово, а потому, что в нем символ, мир, бывание, душа вещей или мистический мир иной. Бытие – транскрипция существующего, реального мира, как музыка не в нотах, а за нотами, так мир не в вещах, а за ними, так за словами понятия – философическая сущность жизни. Современные поэты к слову подошли с иной стороны. Форма слова, сцепление букв, вид их звучания важнее возможного смысла. Тайна лирики в волшебстве организации слова – словотворчество. Раз слово – тонический или графический материал, то его можно увеличить, раздробить или изобрести вновь (заумный язык). От этого упоение стихией слова, культ формы – одной формы. Не речь, а представление слова, а от состояния слов – лирика, ничего кроме лирики не создающая и не желающая создавать. Не Запад и его языки, образы имена или фамилии, не античный мир, откуда черпали свое вдохновение символисты, а Русский язык, который единственно вдохновляет современных поэтов.
Одним из первых и наиболее углубляющихся в изучение слова является Велимир Хлебников. Русский язык ясен для него во всех тайниках. Организм языка, семейство слов и племена их постигаются им как непременный рост и образование русского языка.
Не странность странного поэта такие слова, как «любхо, любирь, любина, смеярышня, смехач, времирь, родун, грустилья, зноюнность, поюнность, везичь, соноги, мечтоги, грезоги», а провиденье поэтом новых будущих чар, которыми когда-нибудь овладеет русский народ. Хлебников является смелым освободителем слова, поднимающим на поверхность его скрытые в глуби жемчуга. Форма всегда необычна, своеобразна.
Неголи легких дум
Лодки направили к легкому свету,
Бегали легкостью в шум
Небыли, нету и нету.
В тумане грезобы
Восстали грезоги
В туманных тревогах
Восстали чертоги.
. . . . . . . . . .
В умирайных тихих тайн
Слышен голос новых майн.
Лирика, страстность слов и сила большого поэта и мастера. Совсем другой Владимир Маяковский. Слова, а с ними вещи, воздух, лица, отношения, жесты, мир, он сам – видны ему с иной, противоположной стороны;
А себя как я вывернуть не можете,
Чтоб были одни сплошные губы!
Поэтому нужно «вымечтать», «вылюбить», «вынежить», «вызарить», «выцеловать», «вымучить», «выжиреть», а не просто мечтать, любить, нежить и т. д. Мир – у него огромный, саженный человечище: «Ночь насела задом на город», «солнце рыжо и жирно», «вселенная спит, положив на лапу огромное ухо», «земля ложится женщиной и ерзает мясами». Человечище, с невероятным горлом, дикой грудью, гигантским шагом, у которого руку жилистую целуют даже звезды, когда им зажечься надо. Страшно оттого и сильно, и радостно за силу такую.
А вот – строитель слов далеких, строгих, как здание – целые дворцы из слогов, восходы солнца и закаты из метров, ритмов, звуков, рифм. Бенедикт Лившиц, давший нам в своей книге «Волчье солнце» образы высокого мастерства, являет теперь свой кристаллический, в гранях отточенный поэтический лик. Все в нем блестящн, ясно, серебряно, гибко.
За рубежом теченье ясных лет,
Склонись в затон, живой одними нами,
Надолго ли мы включены в закат
И тонкими владеем именами?
Давид Бурлюк – глашатай великолепного цинизма. Словам поэзии присущи и запах трупа («небо – труп, не больше, звезды – червь, пьяные туманом»), и запах пота (пахнет потом подмышек весны) и свист ноздри. Необыкновенный пафос ассоциаций. Земля не во влаге, а в слюне, луна не вдохновенная планета, а «дохлая – ползет, как вша, ползет, как с корабля мертвец». Несомненный поэт обособленных слов, одинокий в своем творчестве.
Сатир несчастный одноглазый
Доитель изнуренных жаб…
Буйным и звонким влетает в поэзию Василий Каменский, в кумачовой рубахе, с саженью в плечах. Удалый и грустящий, грубый и нежный, слова его – песни разливающиеся, разукрашенные то бусами и лентами – когда стихи его девушкам и грустинницам, то кривыми татарскими ножами и мозолями – когда стихи его Стеньке Разину и крестьянам.
Лирика Сам. Вермель – вся из крови. Танки не потому, что важна Япония, а потому, что чрез них близок путь к иной, широкой амфиладе слов востоко-русской формы:
Я мудр. Черный весь –
Ветром лицо золочу.
Настоящий подвиг преодоления тяжелой массы слова совершил Б. Пастернак в своей книге «Близнец в тучах», в которой показаны образцы изумительной, налитой выпуклости поэтического материала. Ощущение и недоверие к видимому проверяется пристрастным, режущим интеллектом. Каждое слово – точно автопортрет.
Как казначей последней из планет,
В какой я книге справлюсь, горожане,
Во что душе обходится поэт
Любви, людей и песен содержанье.
Как будто в стальной двойной раме выставляет Ник. Асеев свои слова. Потерявши личину романтика и пройдя чрез «магистрали улиц», поэт предстал как своеобразный, четкий рапсод русского лада. Достигнутая сила слова и формы выдвинула Н. Асеева в ряды лучших поэтов.