Бомелий родом был голландец и, по свидетельству иностранцев, побывавших в Москве, был негодяем, подговорившим царя к убийствам и составлявшим отраву, от которой погибали несчастные, прогневившие Ивана Грозного. Но и его настигла злая участь: по обвинению в сношениях с польским королем Стефаном Баторием его всенародно сожгли в Москве.
Другие современники доказывают, что Бомелий был весьма образованным человеком, учился медицине в Кембридже и слыл там за искусного астролога и математика. В Лондоне народ стекался к нему, считая колдуном. Были у него почитатели и среди английской знати. Обвиненный в богохульстве, он по распоряжению архиепископа Мешью Паркера был заточен в тюрьму, откуда его освободили при условии, что он немедленно покинет Англию. Бомелия привез в Москву в 1570 году русский посол Савин. Царь приблизил его к себе и занимался с ним астрологией и алхимией.
Иван Грозный в монашеском одеянии.
Художник И.А. Пелевин
Иван IV часто болел. Однажды он слег с тифом, и врачи прописали ему мешок блох. Но как это «лекарство» должны были применить неизвестно. Москвичи же за то, что не сумели вовремя собрать нужное количество блох, были обложены денежной пеней в семь тысяч рублей.
Иван Грозный и призраки.
Художник И.А. Пелевин
В последние годы жизни Иван IV страдал «какой-то страшной болезнью». От него исходил отвратительный запах, тело покрылось волдырями и ранами. Царь мучился как физически, так и душевно. Он искал спасения в делах благотворения и молитве, у знахарей и заморских врачей. Но тщетно – не только исцеления, но и облегчения не было.
Особенно ухаживал за царем в это время его врач Эйлофф, который, согласно официальным документам, «ежедневно видел царские очи». Ходили слухи, что Эйлофф и отравил Грозного.
Доктора должны были сами приготовлять медикаменты. Лекарственные же вещества приобретались в семенных, зеленных и медовых торговых рядах. С приездом в Москву в 1581 году Джеймса Фрейгама была устроена первая в России аптека – исключительно для нужд царского дома. Ею заведовал один из ближних бояр.
Первое достоверное известие о русском враче относится к той эпохе. Это был пермский торговый человек Строганов, считавшийся «искусным в лечении недугов». Он залечивал раны, нанесенные Грозным своему любимцу Борису Годунову. Царь, лично осматривая «завороты», сделанные Строгановым на ранах своего пациента, одобрил его искусство, и в воздаяние за него пожаловал Строганова званием гостя, разрешив ему писать свое отчество с окончанием «вич», что в то время считалось большим отличием.
Смерть Ивана Грозного
Под конец жизни Иван Грозный, упившийся сверх всякой меры кровью правых и виноватых, стал страшен не только боярам, служилому люду и народу, но и самому себе. «Ум мой покрылся струпьями, – пишет он в духовном завещании, – тело изнемогло, телесные и духовные струпья умножились, и нет врача, который бы исцелил меня. Хотя я еще и жив, но Богу своими скаредными делами я смраднее мертвеца. Всех людей от Адама я превзошел беззакониями, потому я всеми и ненавидим».
Мрачно и тяжело было на сердце Грозного, душа утратила покой, воспоминания о казненных по его царскому приказу и об убитых им самолично в пылу гнева подданных невольно посещали государя в часы ночного покоя и лишали сна. Раскаяние и злоба, искренние слезы и гримасы гнева, слова любви и проклятия, сменяя друг друга, сопровождали его до конца жизни.
Тени казненных людей, являющиеся Ивану Грозному.
Художник П.Е. Коверзнеев
С гниющими внутренностями, с пухнущим, покрытым струпьями телом, он был дряхл, и не сегодня-завтра готов оставить обильно обагренную его руками землю. И как утопающий хватается за соломинку, так умирающий царь хватался за все, что, казалось, могло его спасти. Со всех концов земли Русской были свезены в Москву волхвы и кудесники, из заморских стран выписаны лекаря – фряжины и немчины, по мановению царской руки тюрьмы пустели, монастыри и церкви получали богатые вклады… Но все было напрасно.
– Тревожишь ты себя понапрасну мрачными думами, царица-дитятко. Вот и видится тебя все неподобное, – ласково, по-отечески, по-родственному заговорил Никита. – От Бога все. Ни волхвов, ни фряжинов али немчинов не надо, а только молиться Богу милосердному. Заходил я намедни к Ивану в опочивальню, спит спокойно, дышит ровно. Авось, даст Бог, к здоровью.
– А коли и волхвов спросить, одно доброе скажут, – вкрадчиво, мягко вступился Мстиславский.
По лицу Годунова только усмешка прошла, коварная, ехидная усмешка, которая потерялась в полутьме.
Мария ничего не ответила на слова бояр, и в наступившей сразу тишине ничего не было слышно, кроме дыхания окружающих да гулкого сторожевого стука где-то на краю Кремля, за Иваном Великим.
– Огня бы нам, что-то жутко так-то, – отозвалась наконец царица.
Но палата вдруг наполнилась странным, необычным светом.
– Никак, пожар? – тревожно вымолвил Мстиславский, вместе с другими бросившийся к окнам.
Но там всех ожидало невиданное зрелище. В небе, со стороны Замоскворечья, повисла крупная блестящая звезда, за которой кверху тянулся большой блестящий, как бы пушистый, хвост.
– Не к добру это! – вскричала Мария. – Чует мое сердце, не к добру. Вот он, меч, сошедший с неба.
– Полно, царица-дитятко, – заговорил Никита Романович, сам весь побледневший. – Никто, как Бог… А вы бы, – прибавил он, обращаясь к Мстиславскому и Годунову, – позаботились, чтобы сна царева понапрасну не тревожили. Да упредили загодя Фридриха-мастера, чтобы к добру говорил, когда царь о знамении его спросит.
Через несколько времени, несмотря на то, что в терему стояла полнейшая тишина, царь сам проснулся, словно его подняла невидимая сила. Заметив необычный свет, он быстро подошел к окну – и весь затрясся от ужаса. Затем кликнул Мстиславского и Годунова и вместе с ними вышел на крыльцо. Долго он пристально смотрел на неподвижный хвост кометы и затем резко обратился к Годунову:
– Что, Борюшка, скажешь?
– Небесное знамение, государь, – уклончиво ответил Годунов.
– Не то говоришь, Борис, – застучал царь жезлом о выступ крыльца. – К добру, спрашиваю, аль к худу?
– Должно, к добру. Все от Бога, говорит твой родич Никита Романович.
Царь пристально уставился глазами в своего любимца. Но в это время вмешался Мстиславский:
– Фридриха бы мастера спросить. Он в небесных делах горазд.
– И то правда, – согласился Грозный. – Зови его сюда.
Через несколько минут звездочет-немчин, уже подготовленный ко всему, стоял возле царя и, указывая рукой на комету, говорил своим вкрадчивым, слащавым голосом. Сначала он говорил о том, как вообще происходят такие небесные явления, каковы их причины, их место в общем течении мировых светил. Затем, казалось, незаметно для царя перешел к тому, что данное небесное явление пророчит царю быстрое выздоровление и еще длинное благополучное царствование.
Иван Грозный смотрит на комету.
Художник В.И. Навозов
Грозный молча и внимательно слушал звездочета, и все это время печать какой-то глубоко скорбной мысли не сходила с его изможденного, усталого лица. Потом обернулся к боярам с грустной и вместе с тем злой усмешкой.
– Лукавит немчин. Вижу ясно, что это знамение моей смерти.
– Что ты, что ты, царь-батюшка, ты долго еще будешь жить, – воскликнули в один голос Годунов и Мстиславский. – Звездочет же зело науке своей научен и правду вещает.
– Лукавит, говорю, – возвысил царь свой голос и затем, остановившись на миг, прибавил: – Позвать сюда немедленно волхвов!
Мстиславский, не ожидавший этого, быстро бросился внутрь дворца, чтобы вовремя подготовить бесхитростных, прямодушных волхвов. Но это ему не удалось. Обросшие волосами, полуодетые, с глазами, горевшими каким-то диким, лихорадочным огнем, взошли кудесники гурьбою к царю на крыльцо. Он указал им на комету и не успел еще выговорить своего вопроса, как они все разом упали на колени.
– Великий царь-государь, – начал за других седовласый старик-волхв, – не приказывай нам вещать волю судьбы. А коли прикажешь, не вели казнить за правду.
– Говори всю правду!
И тогда, подняв к небу руку, вдохновенным пророческим голосом вновь заговорил седовласый кудесник:
– Еще два раза луна родится и умрет на небе, и земля все это время будет держать тебя на себе. Но третья смерть луны уже не увидит тебя. В восемнадцатый день третьего месяца исполнится над тобой воля неба, пославшего тебе это знамение: ты умрешь в тот день…
Грозный весь скорчился, сжался на своем месте и потом вдруг, выпрямившись во весь рост, сверкая зло глазами, топоча, стуча посохом, бешено прохрипел:
– Связать их. В тюрьму бросить. И в тот день к вечеру напомнить мне!
Настал канун рокового дня. Царь, все время следовавший указаниям и советам лекарей, чувствовал себя в этот день вполне хорошо и, хотя ему никто не напоминал, сам вспомнил о волхвах.
– Ну что, кудесники? Ведь завтра близко, – проговорил он, глядя смеющимися глазами вокруг себя, но больше ничего не прибавил.
Государь приказал перенести себя в кресле в комнату, где хранились его несметные сокровища. За ним последовали царевич Федор и приближенные бояре.
Иван Грозный в сокровищнице.
Художник С. Вяткин
Любуясь своими сокровищами, государь стал показывать царевичу и боярам драгоценности, объясняя их свойства, вдруг почувствовал себя дурно и сказал:
– Ох, худо мне… Унесите меня… Мы придем сюда в другой раз.
На другой день царю стало лучше. К вечеру, сидя бодрый в постели после ухода лекарей, он позвал боярина Бельского и велел ему подать шахматы.
– Темнеет уже, государь, – промолвил Бельский, придвигая к царской постели шахматный столик. – Пойду огня добуду.
Судорога пробежала по лицу Грозного при словах боярина.
– Пойди, пойди, да и Борюшку сюда позови. А я тем временем расставлю шахматы… Борис, ты сам сюда идешь?