– А вот Богородица «О народе моление»… Старее этого образца у нас в городе нет…
– Гляньте-ка, с благовещенской паперти царский ход пошел! Бояр-то сколько! В золоте все!
Разбежались глаза у москвичей. С одной стороны идет-светится в большом наряде парчовом царь Федор Иванович, окруженный боярами, стольниками, стряпчими, окольничими и иным чином дворцовым. С другой – патриарх царствующего града и всея Руси, митрополиты, епископы суздальский, смоленский, сарский, тверской, архимандриты, игумены, певчие…
Вступили оба шествия на помост перед собором Архангельским. Приложился боголюбивый царь и великий князь Федор Иванович к Евангелию, ко кресту, навстречу патриарху Иову пошел. А патриарх царя с сияющим ликом ждет, животворящий крест держит… Благословляет царя земли Русской и тем крестом, и рукою…
– Сейчас владыка царя о здравии спросит, – шепчет соседу старый москвич, протискавшийся в первые ряды, к стрельцам.
И ясно, отчетливо, звонко проносится по площади кремлевской благостный, любвеобильный вопрос первосвятителя Московского:
– А великий государь, царь и великий князь Федор Иванович, всея Руси самодержец! Сметь ли, государь, о твоем царском здравии спросить, как тебя, великого государя нашего, Бог милует?
И слышится в ответ слабый, добрый голос любимого Москвою благочестивого, кроткого, милостивого царя, ясно владыке отвечающего:
– Божиею милостью и Пречистой Богородицы и великих чудотворцев русских молитвами и твоим, отца нашего и богомольца, благословением дал Бог, жив…
Благословивши государя, поклонился ему патриарх Иов в землю. Засверкал, засиял помост праздничный; вокруг царского места да вокруг патриаршего стола по чину духовные власти и бояре встали… Вся площадь Соборная зрелище великолепное, очам ослепительное, являла…
Патриарх благословляет царя в день Новолетия на Лобном месте
Голландская гравюра XVII века
– Красота-то какая! Что народушка-то, что бояр, стрельцов! – шептал старый москвич, вытягиваясь повыше, чтобы видеть торжество…
На помосте – от Благовещенского и до Архангельского соборов – стояли стольники, стряпчие и дворяне, а от них поодаль гости, все в золотах, то есть в золотых кафтанах. На рундуке между Благовещенским и Успенским соборами – стольники младших разрядов. Дальше – дьяки всех приказов, от рундука по площади – полковники, головы и полуголовы стрелецкие в ферезеях и в кафтанах турских, в бархатных и в объяринных цветных.
На паперти Архангельского собора, откуда виднее было, стояли иноземные послы, посольские чиновники и приезжие иностранцы, а также приезжие посланцы из русских областей.
На рундуке между Архангельским и Успенским соборами – полковники и иных чинов начальные люди и иноземцы. В задних рядах по рундукам, также на соборных папертях, стояли стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы и всяких чинов ратные и приказные люди, которые были не в золотах.
Соборная площадь Московского Кремля. Слева, в подклете, – Казенный двор.
Миниатюра 1672–1673 года
Между рундуков и за рундуками на площади стояли полуголовы и стольники, и стрельцы ратным строем со знаменами, с барабанами и с ружьем, в цветном платье. На Архангельской и на Благовещенской церквах (на кровлях), и на Ивановской колокольне, и по Красному крыльцу, и по лестницам, и по всей площади стояли всяких чинов люди…
Истово и чинно протекла служба новолетняя. И встал опять патриарх Иов с места своего, и царя Федора Ивановича крестом осенил, и здравствовал ему словом долгим, трогательным… Восхвалял святитель государево благочестие, государеву мудрость и благость… Далеко по площади над толпами народа неисчислимого разносились слова первосвятителя Иова. Вся Москва только и смотрела на них двоих – на светлого, милостивого царя да на кроткого владыку в пышном облачении патриаршем…
Венецианские послы
Стояло ясное морозное утро. Деревья, дома, заборы, главы церквей – все было покрыто пушистым снегом, выпавшим за ночь. Воздух свеж и прозрачен. Баюкая нежными переливами, звонко поют колокола московских церквей. У церкви Андронья большая толпа нищих, убогих, калек. Все они ждут выхода после богослужения царя Федора Ивановича.
– Добр и благостен свет государь наш батюшка, – шамкал какой-то беззубый старик своему молодому внуку. – Авось, и нам на бедность пожалует…
– Ишь, конь-то царский в какой попоне! – перебивает дедову речь внук.
Его больше всего интересует убранство царского коня и блестящие кафтаны конюхов.
На соседней улице раздался звон бубна. Внук живо повернулся в ту сторону. Из-за угла показалась небольшая группа людей верхом на лошадях. В отдалении медленно ехал широкоплечий человек с орлиным взглядом. Одет он был проще других. Народ почтительно расступался перед ним и кланялся.
– Дед, а дед, – затормошил внук. – Кто это?
– Не знаю, – ответил старик.
– Не знаю, – насмешливо подхватил сосед. – Эх ты, лапоть берестовый, даром что на тебе годов сто. Это шурин царя, боярин Годунов.
– Так, так, – закивал дед. – Глух я на ухо, да понимаю.
Годунов сошел с коня и направился в церковь.
Царь Федор Иванович усердно молился. Когда он поднимал свое лицо вверх, глаза светились чистой детской верой и особенной добротой. Голубой кафтан, вытканный золотом, с золотым оплечьем, нежно оттенял лицо царя и белокурые волосы.
– Царь! Гонец прискакал. Говорит, заморские гости близко.
Федор Иванович повернул лицо к Годунову и ласково ответил:
– Встреть их, шурин, а я помолюсь еще.
Когда Годунов вышел на паперть, к нему подскочил ратник и, запыхавшись, несвязно выкрикнул:
– Едут!.. Едут!.. Скоро у заставы!..
– Бояре, – обратился Годунов к спутникам. – Поезжайте к заставе и встретьте с честью гостей заморских. Князь Мстиславский, ты будешь за старшего.
Стоявший рядом с Мстиславским князь Василий Шуйский, недовольный, попробовал возразить:
– Молод Мстиславский еще, невместно…
Но смущенно прервал речь, заметив пристальный взгляд Годунова. У заставы встречавшие бояре остановились. Невдалеке перед ними, в белоснежном пространстве виднелись черные движущиеся точки. Это были венецийские послы.
Наконец очертания послов стали резче, и бояре увидели странно одетых людей. На головах у них были шляпы диковинного покроя с перьями, на плечах – бархатные плащи, на ногах – высокие сапоги со шпорами в виде звездочек. Таких сапог никто не носил в Московском государстве.
Царь Федор Иоаннович.
Титулярник. XVII век
Приехавшие любезно улыбались боярам, а те исподлобья, с любопытством разглядывали гостей. Толмач переводил приветственные слова.
Двинулись в город. Застучали копыта лошадей по бревенчатому мосту. Послов повсюду встречали любопытные взгляды москвичей, которым казался странным и наряд послов, и их шпаги. Со всех сторон неслись шутки, остроты, прибаутки.
Послы жили в Москве уже вторую неделю. Все поражало их: и дома, и церкви, и колокольный звон с утра до вечера. Глава посольства Джузеппе Маджи целые дни проводил с Годуновым, в котором нашел острый и глубокий ум, тонкое понимание политики. Маджи был в восторге и от Федора Ивановича, но как истый дипломат чувствовал, что все государственные дела лежат на Годунове.
Иногда по вечерам в царские покои приглашали венецианцев. Играл на гуслях какой-нибудь древний старик, пели слепцы. Маджи рассказывал о далекой Венеции. Толмач переводил его слова царю, Годунову и самым приближенным боярам. Меджи говорил о своей родине, о красивых мраморных дворцах, о соборе Святого Марка, о бирюзовом нежном небе Венеции, которое смотрится в волны лагун и отражается в зеркале каналов. Описывал своих ученых, народных героев, и слушатели задумывались. Им грезилась страна, о которой рассказывал этот черноглазый венецианец, она им казалась нежной и прекрасной, как весеннее утро.
На вечерах в царском тереме бывал и юный сын Мстиславского Дмитрий. Он забирался в дальний угол и внимательно вслушивался в речи Маджи. В голове молодого князя теснились неизведанные мысли, новые чудные образы. Его тянуло в страну, из которой явились послы. Дмитрий во время рассказов Маджи переносился мыслями в Венецию… Он плавал по каналам, слушал дивные песни, вместе с другими бросал цветы победителю турок, слушал тихий плеск Адриатического моря.
Возвратясь домой, Дмитрий передавал рассказы Маджи своей сестре. Иногда во время горячей, возбужденной речи он мгновенно затихал и говорил особенным голосом:
– Туда бы поехать.
И его глаза мечтательно глядели в пространство.
Несколько вечеров подряд у царя не было собраний. Когда же вновь собрались, Маджи отсутствовал. Годунов сказал, что посол занемог.
На другой день утром Дмитрий потихоньку от отца убежал со двора и постучал в посольский дом. Венецианец, которого молодой Мстиславский уже встречал раньше, жестом предложил войти. Через несколько минут Дмитрий стоял у постели посла. За несколько дней болезни Маджи осунулся. Вокруг глаз обозначились резкие синие круги, щеки впали. Видно было, что посол сильно страдает. Маджи слабо улыбнулся при виде Дмитрия и что-то сказал на своем языке.
Вечером Дмитрий узнал, что больного посла увозят домой.
– Батюшка, отпусти меня с ними!
– Куда? – не разобрал князь Мстиславский.
– На венецианскую сторону.
– Да ты, никак, ошалел?
– Отпусти, батюшка! – со слезами в голосе продолжал просить сын.
– Поберегись, Дмитрий! Чего задумал: к басурманам захотел!
В Посольской избе.
Художник В.Г. Шварц
Сын продолжал просить и вывел отца из терпения. Мстиславский запер его в чулан и пригрозил, что не выпустит до тех пор, «пока дурь из головы не выйдет».
Спустя некоторое время к Мстиславскому заехал Годунов и заметил, что хозяин чем-то встревожен.
– Что с тобой приключилось, князь? – спросил Годунов.