Смелый, благородный, откровенный, он говорил правду Петру, окруженному протестантами, которые ненавидели его как непримиримого стойкого врага.
Быть может, это неполное сочувствие Стефана деятельности Петра раздражало государя еще больше, чем молчаливое неодобрение Адриана. Адриана, человека, не глубокого образования, можно было обвинить в рутине, тогда как Стефан был человек больших дарований, большого ума, глубокого европейского образования, человек выдающийся, блестящий, но вместе – человек, знавший во всем меру, чего так не хватало во всю жизнь Петру. И к концу жизни Стефана он, местоблюститель патриаршего престола, и вознесший его по собственному выбору царь совершенно, кажется, не понимали друг друга.
От всенощной.
Художник Б. Кремлев
При патриаршем управлении церковь была независима от государства, и лицо патриарха как бы равнялось лицу государеву. Это казалось Петру неправильным и небезопасным. Он решился ввести церковь в общий порядок государственной жизни, подчинить ее общей системе государственного правления как одну из его ветвей, и духовное правительство сделать коллегией наряду с прочими. Церковь и духовенство становились в общую подсудность государству по всем своим делам, за исключением догматов и канонов. Звание патриаршее уничтожалось само собою.
Состояла духовная коллегия первоначально из президента (Стефан Яворский), двух вице-президентов (Феодосий Яновский и Феофан Прокопович), четырех советников и четырех асессоров.
Главной задачей, возложенной на духовную коллегию, было улучшение духовной жизни народа. В нем были распространены самые грубые суеверия, не было часто самых основных понятий о вере и христианской жизни.
Один за другим стали выходить указы, имевшие целью преобразовать религиозную жизнь народа. Многие из этих указов интересны тем, что рисуют нам религиозно-бытовые черты тогдашнего общества.
20 марта 1721 года был объявлен указ, «чтоб обретающиеся в Москве на Спасском мосту[10] и в других местах листы разных изображений и службы, и каноны, и молитвы, которые сочинены и сочиняются разных чинов людьми самовольно, письменные и печатные, без свидетельства и позволения, описав, все отобрать в Приказ духовных дел и, запечатав, держать до указу». В апреле вышел действительно указ о прекращении безобразного суеверного обычая: «В Российском государстве по городам и селам от невежд происходит некоторое непотребство. А именно, ежели кто не бывает во всю Светлую седмицу Пасхи у утрени, такого обливают водою и в реках и прудах купают. И хотя себе простой народ делает все будто на забаву праздничную, однако от той суетной забавы делается не токмо здоровью, но и животу человеческому тщета, ибо оным от невежд купанием в глубинах иногда людей потопляют или разбивают, а сонных и хмельных внезапным облиянием ума лишают». Добавляя, что этот обычай есть воспоминание языческого праздника Купалы, указ приказывает обычай «весьма истребить».
В 1722 году царский двор находился в Москве, где был и Святейший Синод, и члены его могли близко наблюдать все проявления духовной жизни народа и все формы русской набожности.
28 марта 1722 года был издан указ, впоследствии не исполнявшийся и возбудивший в Москве сильное волнение. По свидетельству Берхгольца, он удивил и поразил и чернь, и многих старых русских вельмож. В этом указе под видом будто бы радения о достоинстве церквей воспрещались часовни, которыми Русь так любила и доселе любит отмечать знаменитые чем-нибудь места. Нечего и говорить о том, что жизнь смела этот невозможный и неразумный указ. Обычай этот, говорит указ, начался и утвердился будто бы от невежд, что пред святыми иконами, вне церкви стоящими (на внешних церковных стенах и на градских вратах), зажигаются и ночью, и днем свечи без всякого молитвословия, а некоторые невежды, оставивши посвященные молитвенные храмы, призывают пред те внешние иконы священников и молитствуют на распутьях и торжищах, где всегдашнее многонародное бывает собрание, и явное чинят православным церквам презрение, а инославным дают причину укоренительного на благочестие порицания… Опять забота угодить иностранцам даже строем нашей духовной жизни! Осудив существование «построенных на торжищах и перекрестках, в селах и других местах часовнях», указ определяет: «Пред вышеупомянутыми вне церквей стоящими иконами мольбы и свечевозжение, тамо безвременно и без потребы бываемые, весьма возбранить; также и часовен отныне в показанных местах не строить и построенные деревянные разобрать, а каменные употребить на иные потребы тем, кто оные строил».
Книгоноша у ворот Троице-Сергиевой лавры
Тридцать первого января 1724 года Петр подписал указ, которым предполагалось переустроить монашество, а размножавшимся монастырям дать назначение, сообразное с пользою государства. Указ этот составлен государем и дополнен Феофаном. Состоит он из исторического объяснения о начале монашеского чина и об образе жизни древних монахов, из правил для монахов, избирающих монашество для уединенной жизни, и для ученых монахов, ожидающих архиерейства.
В монастырской кухне
Незадолго до смерти государь издал указ, чтоб московские монастыри – Чудов, Вознесенский и Новодевичий – определить для больных, старых и увечных, а Перервинский – для школ, Андреевский обратить в воспитательный дом для подкинутых младенцев.
Проследив развитие монастырей, указ говорит, что первые монастыри находились в уединенных местах и держались трудами самих иноков. Но лет через сто «от начала чина сего произошли было монахи ленивые, которые, желая от чужих трудов питаться, сами праздны сущее, защищали свою леность развращаемым от себя словом Христовым (воззрите на птицы небесныя, яко ни сеют, ни жнут, ни в житницы собирают, и Отец ваш небесный питает я), но целомудрие их скоро обличено от прямых монахов».
Как ни едка эта критика русского монашества, к сожалению, приходится сказать, что в ней много верного, как много дельного и в мысли Петра занять иноков делами благотворения. Но чуждый стремлений высокодуховных, этот великий практик забыл одно: истинное монашество состоит в отречении от всех дел мира, даже дела благотворения. Монах бежит от мира, чтобы, ничем не рассеиваясь, теснее слиться с Богом. И всякое внешнее дело, кроме молитвы, на этом пути будет только задерживать завершение духовного воспитания монаха. Только тогда, когда он дожил до бесстрастия, смирил себя, победил в себе привязанность к миру и приобрел духовную опытность, только тогда иноку пора выступить на служение миру.
Петр с его ограниченными религиозными представлениями не мог понять, что аскетическое монашество служит громадную службу обществу, представляя собой прибежище для встречающихся во всяком обществе и во всякую эпоху людей тонкой духовной организации, которые задыхаются среди лжи, неправд и жестокостей мира, идеальные устремления которых находят себе пылкое удовлетворение лишь в пустыне, в молитве, посте и уединении.
Петр забыл, что монастырь, при всем своем несовершенстве, как несовершенно всякое человеческое учреждение, все же разряжал сгущенную, насыщенную злом атмосферу мира, был той отдушиной, чрез которую легче всего на народ лилась свежая религиозная струя.
Покорный формам жизни протестантских государств, Петр не дал себе труда вдуматься в это веками выросшее на родной почве явление.
Русский Фауст
Легенды о Брюсе и многих других московских жителях собрал в начале ХХ века писатель-самоучка и фольклорист Евгений Захарович Баранов. Он родился в конце 1869– го, а дата его точной смерти, хоть он и жил в Москве, неизвестна – после 1932 года. С 1911 года он работал сотрудником газеты «Русские ведомости», а после 1917-го стал активным членом общества «Старая Москва», собирал московские городские легенды.
Одна из самых значительных и загадочных личностей эпохи царствования императора Петра I – граф Яков Велимович Брюс, потомок древнего королевского рода Шотландии, правившего страной в начале XIV века. По выражению историка В. Н. Татищева, ученика графа Брюса, это был человек «высокого ума, острого рассуждения и твердой памяти, а к пользе российской во всех обстоятельствах ревнительный рачитель и трудолюбивый того сыскатель». А. С. Пушкин в «Арапе Петра Великого» писал: «Ибрагим узнал… ученого Брюса, прослывшего в народе русским Фаустом».
О Брюсе до сих пор ходят десятки легенд, в основе которых лежит мнение народа о нем как о выдающемся ученом и обладателе тайного знания. Не странно ли: просвещенная Россия почти забыла его, а память о нем сохранилась в среде простого народа. Все «птенцы гнезда Петрова» в нашем воображении предстают как реалистические личности, и только граф Брюс имеет два лица: историческое – полководца и ученого и легендарное – чернокнижника и колдуна…
– Квартира его была на Разгуляе – жена там жила. И посейчас дом цел, гимназия в нем раньше была. Там Брюс сделал вечные часы и замуровал в стену. До сих пор ходят. Приложишься ухом и слышишь: тик-так, тик-так…
Яков Велимович Брюс
(1670–1735)
А сверху вделал в стену фигуристую доску, а к чему – неизвестно. Новый хозяин думает: к чему эта доска? Долой ее! Начали выламывать – не поддается. Позвали каменщика. Он киркой – стук, а кирка отскочила да его по башке – стук. Каменщик удивился: «Что за оказия такая?» – «Эту доску, – проговорился хозяин, – еще Брюс вделал». Тут каменщик принялся ругаться: «Чего же ты раньше не сказал!.. Пусть черт выламывает эту доску, а не я». И ушел.
Дом на Разгуляе народная молва усиленно приписывает Брюсу, хотя документально эта версия ничем не подтверждена (здание принадлежало в конце XVIII века графу А. И. Мусину-Пушкину, затем – 2-й Московской гимназии. Институту имени Карла Либкнехта, МИСИ). Брюс жил на 1-й Мещанской, рядом с немецкой кирхой (ныне проспект Мира). В декабре 1925 года его особняк исследовали члены общества «Старая Москва» и обнаружили ход из белого камня, ведущий к подвалам Сухаревой башни, в которой, в свою очередь, нашли пять замурованных подземных ходов.