– Ведь это он календарь составил, все распределил по дням, месяцам, годам. Потому и называется «Брюсов календарь». Но только не в календаре дело, он все больше по волшебству работал. В Сухаревой башне ему помещение отвели. Там он и составлял разные порошки. Книги у него редкостные были, из них и брал. Конечно, без ума не возьмешь, а ум у него обширный был.
Сказания приписывают Брюсу даже саму постройку Сухаревой башни. Одна из наиболее любимых пьес московских простолюдинов ХК века так и называлась «Колдун с Сухаревой башни». Здесь, в подземной мастерской, знаменитый граф хранил «Черную книгу», с помощью которой творил волшебство, и Соломонову печать на перстне, поворачивая который мог «от себя отвратить, все очарование разрушить, власть над сатаной получить». В библиотеке Академии наук в Петербурге хранится более восьмисот печатных и рукописных книг на четырнадцати языках из библиотеки Брюса. Среди них нет ни одной «по волшебству», в подавляющем большинстве это научные труды. Например, «Описание подземельным вещам Анастасия Кирхнера на галанском языке», «Книга анатомическая на аглинском языке», «Механика на польском языке Станислава Столского». По поручению Петра I Брюс составил первые голландско-русский и русско-голландский словари (СПб., 1717), редактировал переводы научной литературы, подготовил к печати первый русский светский учебник «Геометриа словенски землемерия» (М., 1708).
– Ты вот возьми, примером, насыпь на стол гороху и спроси Брюса: Сколько, мол, тут? Он только взглянет – и скажет, и не обочтется ни одной горошиной. А то спроси: Сколько, мол, раз колесо повернется, когда доедешь отсюда до Киева? И это скажет. Вот он каков, арихметчик-то!
Сухарева башня в Москве.
Художник А. Дюран
Научными приборами и инструментами Брюса долгие годы после его смерти пользовались многие российские ученые, в том числе Ломоносов. Сохранились написанные «колдуном с Сухаревой башни» математические трактаты, выкладки по артиллерийской стрельбе, составленные им морские и небесные карты. Открытие научных трудов Якова Велимовича Брюса продолжается. Так, в 1981 году на XVI Международном конгрессе по истории науки канадский профессор В. Босе сделал доклад о найденной им в Англии рукописи Брюса «Теория движения планет». Это первая работа русских ученых о законе всемирного тяготения.
– Сделал он из стальных планок и пружин огромаднейшего орла. Придавит пружинку – орел и полетит. Сколько раз летал над Москвой! Народ высыпет, задерет голову и смотрит. Только полицмейстер ходил жаловаться царю. «Первое, – говорит, – от людей нет ни проходу, ни проезду. А второе, приманка для воров: народ кинется на Брюсова орла смотреть, а они квартиры очищают». Ну, царь дал распоряжение, чтобы Брюс по ночам не летал. Не знаю, правда ли, а говорят, что нынешние аэропланы по Брюсовым чертежам сделаны. Будто один профессор отыскал их, и будто писали об этом в газетах.
Под руководством Брюса началась планомерная разведка полезных ископаемых. Как начальник Монетной канцелярии, он способствовал упорядочению денежного обращения. Благодаря его дипломатическим способностям в 1721 году был подписан Ништадтский мир, по которому Россия приобрела выход в Балтийское море. Выйдя в отставку в 1726 году, он поселился в подмосковном поместье Глинки и до конца жизни лишь изредка наезжал в Москву. Ходит предание, что в своем имении летом он катался на коньках, замораживая пруд, а зимой, наоборот, растаивал лед и плавал на лодке. Умер знаменитый «властитель жизни и смерти» 19 апреля 1735 года и был похоронен в немецкой кирхе. Когда в 1929 году на ее месте стали рыть котлован, обнаружили несколько склепов, в одном из которых лежали останки Брюса и его жены Марфы Андреевны, урожденной Маргариты фон Мантейфель. Сохранившуюся одежду графа – шитый золотыми нитями парчовый кафтан, камзол со звездою к ордену Святого апостола Андрея Первозванного и ботфорты, – отреставрировав, поместили в Государственный исторический музей, где они хранятся и поныне. Но народная молва не верит в столь прозаичную смерть легендарного чернокнижника.
– Выдумал он живую и мертвую воду, чтобы стариков превращать в молодых. Вот взял изрубил в куски своего старого лакея. Мясо перемыл, полил мертвой водой тело срослось. Полил живой – лакей стал молодым. Захотел и сам Брюс помолодеть. Вот лакей разрубил его, полил мертвой водой – тело срослось. А живой не полил. Ну, видят: умер, похоронили… А вернее всего, он жив остался, забрал главные книги и подзорные трубы, сел на своего железного орла и улетел. А куда – неизвестно.
И чудится: и по сей день парит верхом на железном двуглавом орле над ночной Москвой в камзоле и пудреном парике граф Яков Велимович, тщетно ищет Сухареву башню, по ступеням которой много раз спускался вниз, где в подземной лаборатории искал философский камень, или поднимался вверх, по звездам предсказывал будущее. Ворчит Брюс, многое ему не по нутру в современной жизни. И срываются с губ гордые слова, начертанные на его графском гербе: «Мы были!»
Отставная столица
Повседневная жизнь
«Говоря о сей российской столице, скажу, что я почитаю ее ужасным соединением многих предместий или, лучше сказать, группою многих селений, находящихся в великом расстоянии одно от другого. Если хочешь делать визит или видеть монумент и другую какую-нибудь редкость, то надобно иметь такие большие разъезды, что когда бы я здесь оставалась, конечно б, выезд мой каждый день можно почесть изрядным путешествием».
Низложенная преобразованиями Петра, старая Москва в XVIII столетии продолжала упорно отстаивать свое значение великого русского города. Наезды петербургского двора, иногда очень долговременные, позволяли думать, что развенчанная столица может вновь сделаться царской резиденцией. Опустевшие дворцы словно стояли в ожидании. А кругом, в ближних и дальних окрестностях, разметались монастыри и села с царскими домами – Воскресенский монастырь, село Софьино, «забавный дом» Перово и много других.
Город раздвигался. В Кремле было тесно, грязно и душно. Если Петр Великий находил, что «Париж зело воняет», то легко себе представить, какою заразою веяло в старых кремлевских стенах. Поэтому население тянулось в сторону, к реке Яузе, где возникли новые городские части с дворянскими и купеческими домами, торговыми рядами, фабриками. Заведенная в Петербурге новая промышленность отчасти бежала в Москву. Здесь не было такой дороговизны, как в новой столице, производство обходилось дешевле, да и рабочих рук было больше. По Яузе развернулись суконные, шелковые, ткацкие фабрики. Лучший в России суконщик Болтин, не выдержав петербургской дороговизны, перевел свое главное производство в Москву, где уже работали Третьяков, Еремеев, Сериков, Солодовников. Выгодное положение Москвы как промышленного и торгового центра ясно сказывалось в ущерб медленно развивавшейся после Петра новой столице. Развенчанная Москва дышала, создавая свою особую, беспорядочную, отчасти дикую жизнь, непрерывно питавшуюся притоком свежих сил.
Китай-город на рубеже XVII–XVIII веков (вид с севера).
Художник В.А. Рябов
Распущенная солдатчина стоящих по пригородам полков часто грабила лавки и дома. Безопасности никакой не было, добрые люди не решались выходить ночью на улицу и спозаранку ложились спать, запирая ворота и спуская собак. Иногда, словно поднятое налетевшим вихрем, вспыхивало волнение среди рабочих суконных фабрик и разражалось беспощадным бунтом. Плохо накормленные желудки действовали на бестолковые головы, понимавшие только одно – их тут много вместе, и хозяевам с ними не справиться, ну а полиция не сунется, опасаясь быть избитой.
Зато в Москве в те далекие времена на одну медную копейку можно было купить около 1 килограмма ржаного хлеба (2 фунта 15,5 золотника). Лучшие сорта мяса стоили за 1 килограмм около 7 копеек, похуже – 4 копейки. Откормленного барана продавали за 1 рубль 65 копеек, теленка – 2 рубля 20 копеек, курица шла по 20 копеек.
Гурманы, желавшие полакомиться, устремлялись к Чистым прудам, где в доме госпожи Колтовской первой гильдии купец Вильгельм Гленнинг торговал виноградным вином, прованским маслом, голландской сельдью и голландским сыром. Любители же соленых устриц отправлялись в Немецкую слободу (ныне окрестности станции метро «Бауманская»), где напротив аптеки жил и торговал этим деликатесом московский купец Георгий Флинт. Завзятые курильщики «парижского табака различных сортов» покупали его в доме стряпчего по делам дворцовых крестьян, что жил в приходе церкви Николы Мокрого (на этом месте в 1960-е годы выстроено, а ныне разрушено здание гостиницы «Россия»).
Продавец «темного» товара
Не жаловались москвичи тех стародавних времен и на отсутствие развлечений, хотя многие из них были не всякому по карману. Например, в доме протодьякона кремлевского Успенского собора Петра Андреева жил со своей трехлетней дочкой Александрой Василий Иванов. Любопытные горожане, заплатив 25 копеек, могли войти в дом и увидеть, как малюсенькая Александра играет на гуслях двенадцать различных музыкальных пьес, «без всякого притом от других указывания». Этого трехгодовалого вундеркинда можно было «также и в дом к себе брать за особую плату», чтобы потешить своих гостей.
Во все дни Великого поста москвичей потешал (за непомерно высокую плату – рубль с персоны!) заезжий итальянец, «прибывший сюда в Москву с некоторым числом больших и малых собак, приученным к разным удивительным действиям».
В декабре же, во время рождественских святок, в придворном театре (у Красного пруда, на нынешней Каланчевской площади) устраивало свои представление «собрание разных искусников, танцующих по веревке, прыгающих, ломающихся и представляющих пантомиму».
Дворянское сословие перед каждым балом, которые не прекращались во весь год, за исключением времени церковных постов, устремлялось в дом Майера. Хозяин, как писалось в «Московских новостях», самолично изготовляет новомодные парики и «убирает волосы женские и мужские», а его супруга «плетет самые знатные, наподобие брабантских, кружева, блонды, манжеты, золотые и серебряные сетки, починивает разных сортов шелковые чулки, моет, шьет, крахмалит разное белье». Но для желающих выглядеть элегантными и молодыми мужчин и женщин этого мало.