Смысл своей жизни благодетель Московского университета и московских гимназий не раз высказывал в своих записках:
«Есть в свете прекрасное. Если ты его не видишь, это оттого, что ты порочен».
«Как должно стараться сбирать в средоточие самого себя все то, что составляет наши преимущества!»
«Надобно стараться существовать как можно лучше и иметь дерзновение быть самим собою».
Властитель дум
Мало найдется читателей, кто ныне для увлекательного времяпровождения станет читать сборники статей философа, публициста и поэта Алексея Степановича Хомякова. Ему посвящают научные конференции, его именем бравируют некоторые историки и политики, но из моды он давно вышел. Впрочем, его творчество и раньше было известно лишь немногим. Хотя имя оставалось на слуху всегда.
Мечты Хомякова можно сейчас назвать утопическими. Он верил в великое предназначение славян, считал, что Западная Европа «идет по пути к краху» и лишь «славянин, труженик и разночинец, призывается к плодотворному подвигу и великому служению». С тех пор прошло сто пятьдесят лет, и не только болгары или чехи, но даже ближайшие соседи русских, украинцы, мечтают о союзе не с другими славянами, а с романскими и германскими народами.
Хомяков верил, что настанут в России времена, «чтобы не было нищеты у бедных и не было роскоши у богатых». Он отводил религии огромную роль в будущей общественной жизни России. Но и эти пророчества далеки от реальной жизни XXI века.
Алексей Степанович Хомяков (1804–1860)
Да, наивные мечтания славянофилов не имеют ничего общего с реальной нынешней жизнью. Но их бескорыстная, часто по-детски наивная, страдальческая любовь к своей Отчизне – это то, чего нам так теперь не хватает. Не хватает и таких людей, каким был основатель московского кружка славянофилов А.С. Хомяков.
Он родился в богатой дворянской семье. Получил домашнее образование и сдал экзамен на степень кандидата математических наук в Московском университете. Свободно говорил и писал, кроме родного, на французском, английском и немецком языках. Знал латинский и греческий языки, санскрит. Если только перечислить людей, с которыми он дружил, то среди них окажется почти весь цвет русского просвещения 1820-1850-х годов: А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, Н.В. Гоголь, М.П. Погодин, В.А. Жуковский, В.Ф. Одоевский, Я.П. Полонский, Л.Н. Толстой, Аксаковы, Веневитиновы, Киреевские, Самарины…
Забубенная головушка
Дом Хомяковых (он был женат на сестре поэта Николая Языкова) на Собачьей площадке возле Арбата стал центром русской мысли, а сам хозяин – большой говорун, любитель парадоксов, отчаянный и артистичный спорщик – притягивал к себе как магнит всех, кто желал просвещения России. В знаменитой «говорильне» – комнате на антресолях – в кругу друзей звучал его звонкий голос, в котором чувствовалась боль за простой народ России и надежда на его хотя бы будущее счастье. Хомяков, одетый в косоворотку и поддевку, заражал гостей своей верой, и при этом никогда не давал повода почувствовать своего превосходства над спорившими с ним.
«В высшей степени сангвиник, он был не только сам полон жизни, но и обладал способностью оживлять то общество, в котором бывал, как бы апатично оно ни было, – вспоминал К.П. Ободовский. – Можно сказать, что он вносил тепло и свет повсюду, где ни появлялся. Тотчас по его приходе все, точно по мановению палочки волшебника, приходило в движение. Начинались оживленные разговоры, переходящие в горячие диспуты, причем Хомяков был душой всеобщего движения. Сам он говорил очень хорошо, но в особенности увлекательной становилась речь его, когда разговор переходил на тему о славянах и славянском движении. Тогда черные глаза его сверкали, и сам он, трактуя о любимом предмете, походил на апостола во время проповеди».
Среднего роста, черноволосый, немного сутуловатый, Хомяков не только по Москве, но и по Лондону ходил в зипуне, мурмолке и в бороде. С той лишь разницей, что лондонцев не шокировал его русский простонародный вид, тогда как московский генерал-губернатор требовал от него сбрить бороду и одеваться по-дворянски.
Хомяков соблюдал все церковные обряды и посты, долго по ночам молился. Но он не был аскетом, с ним всегда было весело. Он любил балы, был знатоком в еде и вине. Его занимали не только словесные споры, но и всякое состязание – охота, скачки, бильярд, шахматы, фехтование. Он всегда брал первые призы по стрельбе в цель.
После смерти Хомякова М.П. Погодин сказал: «Пустота, им оставленная, никогда для нас уже не наполнится». Эти слова, увы, можно повторить и в наши дни. Основатель московского кружка славянофилов глубоко верил в светлое будущее России, и его вера была основана не только на нескончаемом познании мира, но и на сострадании к своему народу. Он мог ошибаться в спорах и в полемических статьях, но не мог не любить своего истерзанного Отечества.
Почитатель Гогена
Михаил Абрамович Морозов (1870–1903): блестяще закончил историко-филологический факультет Московского университета, неплохо рисовал, сочинил и опубликовал роман, писал исторические исследования и публицистические эссе, испробовал себя в качестве университетского преподавателя… Массивный, элегантный, самодовольный, властный – таким он предстал на портрете Валентина Серова. Он объездил всю Европу, и в своих письмах колоритно, с присущей ему во всем оригинальностью описал природу и быт многих городов и курортов.
Он был сторонником всего нового, необычного, «прогрессивного», как выражались интеллигенты того времени. Но его необузданную натуру больше привлекали люди прошлых лет: «У нас в Москве среди купечества дети хуже своих отцов. “Отцы”, которых изображал Островский, были безграмотны и носили длинные бороды, но они все-таки понимали, что есть профессии более высокие, чем маклерство “по хлопку и чаю”, что счастье состоит не только в том, чтобы фабрика приносила трехмиллионный дивиденд и Христофор из “Стрельны” кланялся бы до пояса, а цыгане сами собой пели бы здравицу».
Михаил Абрамович был одним из директоров правления Товарищества Тверской мануфактуры, но, как верно подметила газета «Московский листок», «крупным промышленным и коммерческим деятелем он был, так сказать, лишь по праздникам, но никогда не увлекался этой стороной своей деятельности; он горел искусством».
Михаил Абрамович Морозов у поезда
С молоденькой женой и детьми Морозов жил в собственном особняке с античными колоннами в Глазовском переулке, рядом со Смоленским бульваром.
Во всем здесь, как и в характере хозяина, чувствовалось смешение нового и старого: собственная электростанция при усадьбе и толстый, с необъятной бородой, в русском кафтане кучер на тройке перед крыльцом, старообрядческие иконы на стенах по соседству с полотнами Поля Гогена и Клода Моне, лучшие французские вина и необъятных размеров русский самовар на одном столе.
Гостиная в особняке купца Л.Л. Кенига
«Михаил Абрамович Морозов вообще был чрезвычайно характерной фигурой, – вспоминал С.П. Дягилев, – в его облике было что-то своеобразное и неотделимое от Москвы, он был очень яркой частицей ее быта, чуть-чуть экстравагантной, стихийной, но выразительной и заметной».
В зимнем саду морозовского особняка была собрана не самая большая, но одна из самых интересных в России коллекций картин. Опытный ценитель искусства, Михаил Абрамович сразу же разглядел недюжинный талант недавно умершего Гогена и купил в Париже четыре его картины. Художник Константин Коровин, дававший Морозову уроки рисования, вспоминал о «смотринах» шедевров одного из главных представителей постимпрессионизма:
«Привез Михаил Абрамович картины в Москву. Обед закатил. Чуть не все именитое купечество созвал.
Картины Гогена висят на стене в столовой. Хозяин, сияя, показывает их гостям, объясняет: вот, мол, художник какой, для искусства уехал на край света. Кругом огнедышащие горы, народ гольем ходит… Жара…
– Это вам не березы!.. Люди там как бронза.
– Что ж, – заметил один из гостей, – смотреть, конечно, чудно. Но на нашу березу тоже обижаться грех. Чем же березовая настойка у нас плоха? Скажу правду, после таких картин как кого, а меня на березовую тянет.
– Скажите на милость! – воскликнул Михаил Абрамович. – Мне и Олимпыч, метрдотель, говорил: “Как вы повесили эти картины, вина втрое выходит’! Вот ведь какая история! Искусство-то действует…..»
Всего тридцать три года прожил этот оригинальный негоциант, но преуспел во многом, а более всего в делах благотворительности и милосердия. Немалые деньги он пожертвовал на нужды Московской консерватории и Строгановского училища, устройство нового Музея изящных искусств (ныне Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина), учреждение Института злокачественных опухолей при Московском университете, на воспитательные дома и богадельни.
Сей добро – от добра худа не бывает. Пусть недолгой была жизнь М.А. Морозова, но она вместила в себя так много, что большинству людей не под силу и за сто лет сделать.
Благолепный мастер
На Зацепе, на Малой Дворянской улице, в 1924 году переименованной в Малую Пионерскую, с конца XVIII века размещались мастерские по изготовлению церковной утвари. К началу ХХ века это предприятие, называвшееся Торгово-промышленным товариществом «П.И. Оловянишников и сыновья», стало одним из самых значимых в Москве. Оно выпускало паникадила, подсвечники, кресты, гробницы, брачные венцы, лампады и прочие изделия из бронзы, серебра и золота. Кроме того, парчу ручной работы, церковные облачения, мебель, иконы, лампы, ларцы и многое другое. Расцвет предприятия Оловянишниковых во многом связан с творческой деятельностью Сергея Ивановича Вашкова, с 1901 года возглавлявшего художественный отдел фабрики.
Он родился в Москве в семье даровитого писателя Ивана Вашкова. Окончил Строгановское училище со званием ученого рисовальщика и много путешествовал по старым русским городам, изучая церковные древности. Всего полтора десятилетия было отпущено художнику, чтобы создавать оригинальные иконостасы, оклады икон, аналои, киоты, хоругви, паникадила и прочие церковные изделия. В своем неподражаемом творчестве он использовал почти все традиционные для Руси приемы художественной техники: скань, филигрань, чеканку, резьбу по дереву, просечку по металлу, литье, финифть, шелковое шитье, вставки из драгоценных камней и т. д. В своих изделиях прикладного искусства он был приверженцем национально-романтической разновидности модерна – неорусского стиля. В книге «Религиозное искусство» Вашков так охарактеризовал свое творчество: «Посвятив свои силы на служение воссозданию древнерелигиозного искусства, я сам в продолжение десяти лет труда не считал необходимым рабски копировать древние образцы искусства, повторять то, что уже давно высказано и пережито; а, наоборот, я стремился в пределах своих сил воскрешать лишь прежние религиозно-нравственные идеалы, руководившие народами, обществами и лицами, создавшими в свое время эпохи в истории религиозного развития человечества, но выражая их согласно своему пониманию, а потому облекал их в обновленные формы искусства».