Сергей Иванович Вашков (1879–1914)
Существовавшие до Вашкова мастерские церковной утвари не развивали в публике художественного вкуса, а лишь подлаживались под требования духовенства, зачастую самые неразумные.
Вашков придерживался принципа, что «лучшим украшением храма должно служить не обилие драгоценных камней и металлов, а наивысшая драгоценность мира – человеческое творчество». Он сетовал об утрате традиций русского искусства в XVIII веке и уверял: «В.М. Васнецов, М.В. Нестеров и несколько других славных имен русских художников открыли перед глазами интеллигентного мира забытые тайники нашего национального творчества и показали, что велики и богаты его сокровищницы».
В одном ряду с этими выдающимися живописцами нередко называли имя самого Вашкова. Будущий архипастырь Русской Православной Церкви за рубежом митрополит Антоний (Храповицкий) в 1909 году на страницах «Церковных ведомостей» писал: «Господь сжалился над нами – любителями церковного благолепия; древнее вдохновенное творчество священных предметов восстановлено новым художником С.И. Вашковым, имя которого займет в истории нашего церковного благолепия одно из почетнейших мест, быть может, наряду с Андреем Рублевым и Симоном Ушаковым».
Увы, этого не произошло, неожиданно и безвременно Вашков скончался в тридцать пять лет, полный сил и творческих замыслов. Его учитель Виктор Васнецов с горечью писал, что «для русского искусства кончина его, столь много обещавшего, – великая потеря».
Церковный писатель Евгений Поселянин сокрушался: «Живой, отзывчивый, кипящий мыслями и широкими планами, быстро достигший в своей области почетной известности, постоянно поощряемый заказами августейших лиц, С.И. Вашков весь был главным образом в будущем, так как его дарование углублялось и крепло. И как он был бы нужен именно теперь при общем нашем возрождении!»
Часть неподражаемых предметов церковной утвари, созданных Вашковым, в советские годы была перелита в золотые и серебряные слитки, часть продана за границу, часть доныне пылится в запасниках российских музеев.
Несостоявшийся химик
Успенский собор Кремля. Скоро начнется всенощная. В древнем храме, где собраны главные церковные святыни России, при свете мерцающих лампад блестят золотые и серебряные оклады икон. Бесшумно и стройно из боковых дверей алтаря выходят певчие Синодального хора, поднимаются на клиросы и разбирают ноты. Самый кроткий взгляд, без мелочей суеты – у регента. Это Александр Дмитриевич Кастальский – композитор, разгадавший древний русский стиль церковного пения, симфонию голосов XVII века и создавший дивные церковные песнопения.
Вот отзвенел «Иван Великий», и начинаются песнопения всенощного бдения…
«Точно снопы искр мечутся у него звуки безалаберно, во все стороны, но в этом есть своя красота, свое единства», – восхищался творчеством Кастальского священник и композитор М.А. Лисицин.
«На Кастальского склонны были смотреть в кругах музыкантов, веровавших в незыблемые схемы немецкого хорального голосоведения, как на чудака и малокультурного композитора. Истина оказалась на его стороне, независимо от всего, благодаря конкретному факту: звучность его хоров была лучше звучности хоровых произведений его отрицателей», – подметил музыкальный критик и композитор Б.В. Асафьев.
«Пока жив Александр Дмитриевич – жива русская музыка. Он владеет русским голосоведением и доведет свое умение до высшего мастерства», – уверял композитор Н.А. Римский-Корсаков.
Александр Дмитриевич Кастальский
(1856-1926)
Церковным композитором и родоначальником своеобразного, чисто русского хорового искусства Кастальский стал, можно сказать, случайно. В гимназии он увлекался химией и собирался поступать в Петровскую сельскохозяйственную академию. Но на одном из вечеров в доме его родителей преподаватель консерватории П.Т. Конев услышал импровизацию на фортепиано «будущего химика» и уговорил его поступать в Московскую консерваторию. Потом его, как «недорогого учителя фортепиано», приняли на службу в Московское синодальное училище церковного пения. И здесь «Кузька», как прозвали молодого преподавателя, начал создавать собственные духовные музыкальные произведения. К концу XIX века его сочинения уже вызывали всеобщий интерес, в прессе заговорили о «направлении Кастальского», сумевшего найти новый путь для православной церковной музыки.
Наряду с Третьяковской галереей и Большим театром Синодальный хор под управлением Кастальского стал одной из главных достопримечательностей Москвы. В 1911 году хор со своим наставником гастролировал в Варшаве, Дрездене, Риме, Флоренции. И повсюду – восторг и удивление, ибо ничего подобного Европа никогда не слышала.
Композитор старался совместить в своем творчестве церковное и народное пение.
«Кастальский, можно сказать, был влюблен в старинную крестьянскую песню, – вспоминала Н.Я. Брюсова, – любил в ней – и ее склад, и ее содержание, передающие быт и труд крестьянина. Он обрабатывал народные песни, вводил их в собственные сочинения, написал исследование о строении русской народной песни, пропагандировал народную песню, где только мог».
Светлая заутреня.
Художник В. Поляков
Книга Кастальского «Основы народного многоголосия» увидела свет спустя двадцать два года после смерти композитора – в 1948 году. А его церковные песнопения звучат до сих пор.
Центр торговли
«Москва – большой гостиный двор; Петербург – светлый магазин. Москва нужна для России; для Петербурга нужна Россия. В Москве редко встретишь гербовую пуговицу на фраке; в Петербурге нет фрака без гербовых пуговиц. Петербург любит подтрунить над Москвою, над ее аляповатостью, неловкостью и безвкусием; Москва кольнет Петербург тем, что он человек продажный и не умеет говорить по-русски».
Москва, как никакой другой русский город, была уже с XIV века признанным центром торговли на Руси. По описанию 1781 года, «Москва есть средоточие всей российской торговли и всеобщее хранилище, в которое наибольшая часть всех входящих в Россию товаров стекается и из онаго как во внутренние части государства, так и за границы отпускается».
Поезжай на Москву, там все найдешь.
В Москве только птичьего молока нет.
Москва у всей Руси под горой – в нее все катится.
Что в Москве в торгу, чтоб у тебя в дому!
Москву селедками не удивишь.
Не видала Москва таракана!
Москва богата и таровата.
Москва любит запасец.
Москва стоит на болоте, в ней ржи не молотят, а больше нашего едят.
Была бы догадка, а в Москве денег кадка.
Говорят, в Москве и кур доят.
Москва становилась общепризнанным центром торговли благодаря своему географическому положению – через нее проходили основные сухопутные и водные дороги и политическому значению, как столицы Московской Руси.
Пока почти весь город умещался за крепостной стеной на Боровицком холме, торговля велась как внутри Московского Кремля, так и на ближайших к нему площадях и речных пристанях. Но с незапамятных времен основной рынок стал утверждаться на Красной площади и в Китай-городе. Здесь на каждом шагу можно было встретить торговые ряды, лавки, подворья главных русских городов, постоялые дворы, склады товаров, а с конца XVII века и винные погреба.
Продавец счетов, метелок и мыла
Но город рос, и торговля стала задыхаться в тесноте Варварки, Ильинки и Никольской, меж которыми свою паутину раскинули узкие и кривые переулки. Тогда для торговли крестьянам окрестных губерний прямо с возов стали отводиться большие незастроенные места, которые прозвали площадями, на более далеком от Кремля расстоянии. Большинство площадей в пределах Садового кольца – это бывшие рынки: Лубянская, Болотная, Трубная, Смоленская, Большая и Малая Сухаревские…
К концу XVIII века в летнее время число жителей Москвы составляло около 300 тысяч человек, а зимой, когда в город съезжались дворяне со своей многочисленной дворней, доходило до четырехсот тысяч. Всех их надо было одеть, обуть и накормить.
Кроме того, Москва была перевалочным пунктом для торговых сношений с Китаем, Персией, Закавказьем, Сибирью, хлеборобными и горнодобывающими губерниями. В нее везли товары с портов Балтийского, Белого, Черного, Азовского и Каспийского морей. Одновременно город и сам был крупнейшим производителем, особенно текстиля. Мануфактурные товары московских фабрик, равно как и привозимые в город колониальные товары, доставлялись отсюда на все рынки и ярмарки России. «Иностранные мануфактурные изделия, отправляемые из Санкт-Петербурга в Москву сухим путем и водою, проходят чрез всю Тверскую губернию, – писал в 1845 году Л. Самойлов. – Но все города и фабрики этой губернии запасаются означенными товарами в Москве. Шуйские и ивановские фабриканты могут получать все количество английской бумажной пряжи и колониальных товаров водою прямо из Петербурга, но они приобретают эти товары преимущественно в Москве, где пользуются кредитом у капиталистов и складочным правом в Московской центральной таможне. Орловская, Тульская и Рязанская губернии, чрез которые проходят все транспорты шерсти, снабжаются этим материалом большею частию из Москвы, а не из южных губерний. Суконные фабриканты Киевской и Волынской губерний покупают красильные вещества частию в Одессе, а частию же в Москве. Словом сказать, Москва есть главное складочное место для всех ценностей, коими питаются торговые обороты всей империи».
Особо выделяется среди торговых зданий и рядов Гостиный двор. Именно вокруг него, построенного на земле, издавна отведенной для торговли, формировался финансово-коммерческий центр первопрестольной столицы. «А ставятся гости с товаром иноземцы и из Московской земли и из уделов при гостиных дворех», – говорилось о торге близ Варварки в духовной грамоте 1504 года Ивана III. Его внук, царь Иван IV Грозный, после большого московского пожара 1547 года повелел построить между Ильинкой и Варваркой Гостиный двор с деревянными лавками. Когда в 1595 году город вновь пострадал от огня, их заменили каменными. Здесь московские и приезжие купцы складывали и хранили свои товары, которые потом развозили по всему миру. Сюда шли и ехали русские люди, отчаявшиеся найти нужный им товар в других городах.