В середине XVIII столетия на Гостином дворе было «амбаров 74, рыбных и икорных шалашных мест 86, оброку положенного с первых – 995 руб., со вторых – 1426 руб…». К этому времени здание обветшало. Крыша прохудилась, а питейный дом и вовсе ее лишился. Это неудобство, как отмечают современники, не уменьшило количества посетителей злачного заведения, где можно было выпить и закусить. Столбы и башни Гостиного двора накренились, а некоторые даже попадали. Однако никто не желал поправлять лавки и амбары – они принадлежали городской казне. А кому же охота чинить чужое! Вдруг завтра отнимут и передадут другому, кто больше потрафил полицейскому приставу?..
Но вот 2 августа 1789 года последовал высочайший указ: «Продажу Гостиного двора производить желающим из Московского купечества, разделяя оный по небольшим частям, с обязательством, кто какую часть купит, тот долженствует оную выстроить по плану и с тем, чтобы верх и низ принадлежали одному хозяину».
Проект грандиозного здания с внутренним двором был создан замечательным зодчим Джакомо Кваренги, чьи постройки занимают значительное место в градостроительстве обеих российских столиц (Смольный институт, дворец Юсуповых на Фонтанке, Странноприимный дом Шереметева и другие).
К 1805 году Гостиный двор, занявший целый квартал между Ильинкой и Варваркой, Рыбным и Хрустальным переулками, представлял собой мощное трехэтажное здание, украшенное по всем четырем фасадам полуколоннами коринфского ордера, с арками, стеклянными дверями, двадцатью четырьмя каменными лестницами и четырнадцатью проездами.
Здание Гостиного двора на Ильинке в Москве
На ночь арки перекрывались, и во внутреннем дворе, где на складах насчитывалось товару на миллионы рублей, бегали огромные злые псы, готовые разорвать в клочья вора, позарившегося на чужое добро.
Гостиный двор пострадал от пожара 1812 года. Тогда выгорел почти весь Китай-город, и был восстановлен к 1830 году при участии знаменитого архитектора О.И. Бове.
В начале XX века появились Верхние торговые ряды со стеклянными потолками, электрическое освещение, элегантные приказчики сменили молодцов-зазывал. Банки стали учитывать векселя, слово «кредит» стало понятным и естественным, образовались акционерные кампании, и в разговорах деловых людей стали проскальзывать цифры, о которых раньше и подумать боялись. Крупным посредником в торговых сделках становилась биржа.
Первое здание биржи на Ильинке, рядом с Гостиным двором, появилось 8 ноября 1839 года. Но в первые годы своего существования биржевой зал был мало посещаем, зато снаружи как обычно с утра до двух часов дня происходили торговые сделки.
Биржевому комитету в конце концов в начале 1860-х годов пришлось пойти на хитрость: было сделано распоряжение ставить экипажи на тротуаре на углу Гостиного двора, где собирались купцы, а вход в здание биржи сделать бесплатным. Постепенно к зданию стали привыкать, особенно оно пришлось по душе железнодорожным магнатам, которые через биржевой комитет обращались к правительству с предложениями об устройстве новых железных дорог, так как биржа напрямую подчинялась Министерству финансов.
Здание Московской биржи в 1839 году
После утверждения 20 марта 1870 года биржевого устава и освящения 9 декабря 1875 года достроенного нового здания биржа на Ильинке стала главным местом московской оптовой торговли. В ней появились почтовое и телеграфное отделения, библиотека, в которой были собраны законодательства по торговой части как России, так и иностранных государств. С каждым годом биржевые операции все усложнялись и усовершенствовались, объектами торговли становились иностранная валюта, векселя, правительственные облигации, ипотечные бумаги всех наименований, наконец, паи, акции и облигации всех торгово-промышленных предприятий, имеющих русские уставы. Иностранные бумажные ценности на Московской бирже, как и на всех других российских, не допускались. Государство пробовало бороться с биржевыми сделками, но почти всегда проигрывало схватки.
Все продал с барышом
Биржа, банки, светлые пассажи и галереи превращали Москву в цивилизованный европейский город. Некоторые из магазинов того времени дошли до нашего времени. Например, выстроенные в 1890–1893 годах Верхние торговые ряды на Красной площади[15], занимающие целый квартал, или открытый в 1901 году Елисеевский магазин на Тверской улице, до сих пор поражающий пышностью отделки интерьера.
А на Тверской, в дворце роскошном Елисеев
Привлек толпы несметные народа
Блестящей выставкой колбас, печений, лакомств…
Ряды окороков, копченых и вареных,
Индейки, фаршированные гуси,
Колбасы с чесноком, с фисташками и перцем,
Сыры всех возрастов – и честер, и швейцарский,
И жидкий бри, и пармезан гранитный.
Приказчик Алексей Ильич старается у фруктов,
Уложенных душистой пирамидой,
Наполнивших корзины в пестрых лентах.
Здесь все – от кальвиля французского с гербами
До ананасов и невиданных японских вишен.
Но изменения на европейских лад коснулись только древнейшего московского торгового рынка – Красной площади, Китай-города и модных улиц, как Тверская или Кузнецкий Мост. В остальном же до 1920-х годов, когда стали или переносить, или уничтожать старинные рынки, в них оставалось все по-прежнему. О дореволюционной уличной торговле на Сухаревке, в Проломе (у Китайгородской стены) или возле Сенной площади москвичи вспоминали не с меньшей ностальгией, чем об уничтожении Красных ворот или о веселых масленичных гуляниях.
Меценат с Мясницкой
Странный народ старообрядцы, которые сами себя называют староверами Рогожского кладбища, а официальные власти кличут их раскольниками и поповцами. В XIX веке ходили сплетни, что они до сих пор живут, как современники царя Ивана Васильевича Грозного, брезгуют общаться с иноверцами и отделились от мира, запершись в своих рогожских и замоскворецких домах с глухими заборами и цепными псами.
Император Николай I Павлович Романов (1796–1855)
Чиновники и в тюрьмы их сажали, и в Сибирь ссылали, и алтари их храмов запечатывали… А они все упорствуют: крестятся двумя перстами, молитвы читают по дониконовским книгам, не признают икон современного письма, свои же, старинные, считают за грех ставить за стекло; брезгуют курить, пить чай, носить немецкое платье, слушать итальянское пение, любоваться европейской живописью, праздновать Новый год в январе.
Когда решительный Николай I извел всех их попов, несколько богатых выходцев из Рогожской слободы удумали посадить в Австрии привезенного из Константинополя своего митрополита, который посвящал по старинным канонам в сан епископа и священника новых раскольничьих попов.
Одним из инициаторов и финансистов этого тайного предприятия, вызвавшего неописуемый гнев Николая I (царь даже пригрозил Австрии войной) был крупнейший российский торговец хлопчатобумажной пряжей Козьма Терентьевич Солдатёнков.
Он мало походил на упрямца, жаждавшего перенестись во времена Ивана Грозного, в нем легко уживались два человека – русский предприимчивый купец и европейский сибарит. В своем роскошном доме на Мясницкой по воскресным дням Козьма Терентьевич вместе с родственником, торговцем старопечатными церковными книгами Сергеем Тихоновичем Большаковым, одевались в старинные кафтаны и шли бить поклоны в домашнюю молельню, уставленную иконами строгановского письма.
Разоблачившись после долгой искренней молитвы, Солдатёнков отправлялся в другие комнаты, поражавшие своим изыском, – «помпейскую», «византийскую», «античную», «мавританскую», «светелку», – где своего ненаглядного Кузю поджидала француженка Клеманс Карловна Дюпюи. Разговоры их протекали с помощью мимики и жестов, так как Кузя не знал никаких языков, кроме русского, на котором его Клеманса говорила с трудом.
В кабинете Солдатёнкова висели картины П.А. Федотова «Вдовушка» и «Завтрак аристократа», в спальне над кроватью – «Мадонна» Плокгорста, в других комнатах – полотна А.А. Иванова, Н.Н. Ге, В.А. Тропинина, В.Г. Перова, И.И. Шишкина, И.К. Айвазовского.
В будни Козьма Терентьевич отправлялся на Ильинку, в помещение № 72 Гостиного двора, где в нижнем этаже за конторкой сидел управляющий И.И. Бырышев, подсчитывая миллионные барыши фирмы от торговли бумажной пряжей и дисконта (учета векселей) или пописывая под псевдонимом Мясницкий романы и статьи для газеты «Московский листок».
Сам глава фирмы Солдатёнков занимал верхний этаж. Здесь его посещали не только купцы, но и известные писатели Тургенев, Белинский, Герцен, Некрасов. Он являлся не только крупным текстильным промышленником, пайщиком ряда мануфактур, банков, страховых обществ, железных дорог и прочего, но и самым известным книгоиздателем, впервые выпустившим «Народные русские сказки Афанасьева», «Отцы и дети» Тургенева, сборники стихотворений лучших русских поэтов.
Козьма Терентьевич Солдатёнков (1818–1901)
Он финансировал переводы зарубежных научных книг и роскошные издания памятников мировой литературы. При этом был не книгоиздателем в обыденном значении этого слова, а меценатом, старавшимся принести пользу науке и дать заработок писателям и переводчикам, несмотря на значительные для себя убытки. Кроме того, на его деньги в Москве были выстроены две богадельни, ремесленное училище, крупнейшая больница для бедных «без различия званий, сословий и религий» (носит ныне имя С.П. Боткина), а его знаменитые собрания книг и картин по духовному завещанию поступили в Румянцевский музей (ныне Российская государственная библиотека).
«Раскольник, западник, приятель Кокорева, желающий беспорядков и возмущения», – так характеризовал Солдатёнкова генерал-губернатор Москвы граф А.А. Закревский. Писатель П.И. Мельников-Печерский называл его «раскольником в палевых перчатках». Москвичи, знавшие Солдатёнкова, дали ему прозвища Мясницкий Меценат и Русский Медичи.