Из увешанной дешёвыми огромными перстнями цыганской ручонки выпорхнуло белое облако, и, пока Вифа Агнесович стоял, разинув рот, как ребёнок, увидевший в цирке медведя, катящегося на шаре, цыганка, сказав что-то на неизвестном майору диалекте, скрылась в толпе.
«Вот облапошили дурака!», – думал Загробулько спустя пять минут, шагая по улице, словно на ходулях, с рассеянным взглядом. Он направлялся в офис строительного треста «Латунь», сжимая в руках листок с адресом. Теперь ему было мучительно жалко пропавших в бездне цыганских платков денег. Взяла с него цыганка столько, что детишкам её с лихвой хватило бы не то что на хлебушек, а ещё вдобавок и на колбаску с лососёвой икоркой к нему.
«Но ведь имя-то, имя она откуда знала? Откуда известно ей, что необычное?» – задумался майор, и вдруг вспомнил, осознав себя кретином исключительным, что в портмоне, под полиэтиленовым окошком, вставлена у него визитка, где жирненьким сиреневым шрифтом написано полное его майорово название.
– Болван! – отругал он сам себя и тут же уткнулся носом в дверь с массивной ручкой и табличкой «ООО «Латунь» – строительный трест».
Загробулько открыл её и появился в проёме, где и был замечен секретаршей Зиной, выскочившей из-за конторки, как внезапный прыщ.
– Вы к кому? – пропищала она решительно.
– К начальнику вашему. У себя? – Майор уверенной и несколько хамской походкой направился вглубь офиса, к двери, которую безошибочно определил как начальственную.
– Нельзя! Там совещание! – взвизгнула секретарша, но милицейский чин, проигнорировав запрет, в два шага преодолел расстояние и вошёл в кабинет. За столом у окна сидел усатый толстяк в смятой шапке-папахе и, дымя коричневой сигарой, пожирал взглядом стоящего в стороне бледного субтильного человечка в сером костюмчике, который явно был тому мал. Человечек стоял под невозможным углом, словно покосившийся высоковольтный столб, и, казалось, вот-вот упадёт без чувств. Когда майор вошёл, толстяк заканчивал фразу, прогремевшую чугунной чуркой, упавшей в ведро.
– …все вы тунеядцы, сволочи и хамы! – Он обернулся на вошедшего и пронзительно впился в него взглядом, как изголодавшийся вампир. Загробулько вдруг увидел, что на голове толстяка вовсе не папаха, а собственные фантастически густые кудри, блеснувшие в солнечном свете серебром. Майору стало и завидно, и обидно от несправедливости жизни. Сам он полысел очень рано, в восемнадцать лет.
«Бывает же с некоторыми природа щедра», – подумал он, ощутив себя вдруг неловко из-за того, что лыс.
– Вы… – начал майор, но его перебил гаечный ключ, ударивший в ведро.
– Так, так, так! – троекратно шарахнул металл. – Чмерзяев! Ну что ж, вовремя!..
Загробулько непонимающе моргнул и огляделся, надеясь обнаружить за спиной некоего гражданина с фамилией, произнесённой усатым вампиром в папахе.
– А знаете ли вы, многоуважаемый мой Чмерзяев, – продолжал колотить по перепонкам звенящий металл, – что я вас уже три дня как уволил! Вы же подлец! Подлец, тунеядец и вор! – Тут толстяк вскочил из-за стола, и Вифа Агнесович машинально отпрянул. Усатый демон моментально отрыл в кипе макулатуры, разбросанной на столе, заранее заготовленную бумагу, и зачитал: – Десять бобин алюминиевой проволоки, гипсокартон – триста квадратных, арматура, и трактор!
– Что? – не понял Загробулько, совершенно оглушённый.
– Трактор геодезический где?!.. – проорал Берг и ударил в стол, будто хотел его убить.
– Я не…
– Ну уж нет! Ты мне ответишь за всё! – при этих словах справа от майора упал на стул и затрясся лицом субтильный человечек.
– Я из милиции! – как можно жёстче ответил Загробулько, собравшись.
– Что-о!!!??? – взревел толстяк, расправив воинственно усы. – Так они тебя отпустили? Да есть ли справедливость на земле? – возопил он в потолок. – Тебя же сажать надо! Одна морда на пять лет с конфискацией тянет! – И, осмотрев критически череп совершенно растерявшегося майора, добавил: – Такой битой, я думаю, в Сибири сподручно будет сваи заколачивать!
Так майора ещё не оскорбляли. Он, словно выведенный из комы, сквозь звон в ушах нечеловеческим голосом прорычал:
– Молчать!.. – И, вытащив из брюк удостоверение, шагнул к столу, впечатав корку прямо в крупнокалиберный нос опешившего от такого поворота событий начальника треста. Глаза его пробежали по строчкам, скосились на двухголового орла, на государственную печать, и тело, ещё секунду назад напоминающее винную бочку, готовую лопнуть от переспелой браги, сдулось проколотой шиной, рухнув в кресло молча.
– Молчать!.. – снова заорал Вифлеем и ударил по столу, добивая беднягу.
– Так вы не Чмерзяев, – проговорил Берг сипло и опустошённо, уже не громыхая, а слабо шелестя тоненькой веточкой в алюминиевой кружке.
Майор посмотрел на того с превосходством Чингисхана над крестьянином.
– Вы Берг? – спросил Загробулько, кипя в бешенстве.
– Я, – согласился толстяк.
– Ваш трест является субподрядчиком фирм «Бьюти Стоун» и «Stels-77»?
В глазах поверженного милицейской властью замерцал испуг.
– Мо… Наш, – ответил он, перекладывая вину с личных плеч на общие.
– Я надеюсь, вы слышали о происшествии с Останкинской телебашней? – иронично и жестоко спросил безжалостный майор.
Берг опустил глаза в пол.
– Какие именно работы велись в башне?
– Ремонтные… – проскулил начальник треста, пытаясь съехать под стол. – Но я ни при чём! Это всё они! – Глаза его оживились, в них будто чиркнул кремень. – Эти дармоеды и воры! – Берг быстро зыркнул на человечка у стены, который от взгляда трестоуправителя почти скончался. – Я же не могу…. за всеми… у меня двадцать объектов. – Он жалобно посмотрел на майора.
– Так какие конкретно работы велись в башне?
– Сейчас, сейчас. – Берг заёрзал на столе, отыскивая что-то в ворохе бумаг. – Вот! Вот вся документация. Тут договор, план ремонта, расчёты, материалы, затраты…
– Дайте! – потребовал Загробулько и незамедлительно получил в руки папку. – Имейте в виду, это наша с вами не последняя встреча!
Загробулько с видом победителя осмотрел территорию разгромленного врага, будто собираясь прихватить с собой трофей. Увидел смертельно бледного субтильного человечка, вжавшегося в стул, словно космонавт на центрифуге. Посмотрел на того с подозрением, от чего на человечке выступил капельками пот, и, развернувшись, шагнул к выходу.
– Из Москвы не уезжать! Вас вызовут повесткой в ближайшие дни, – не оборачиваясь, предрёк Бергу майор и хлопнул дверью.
Музыка
В то самое время, когда Загробулько возвращался из офиса строительного треста «Латунь», в одном двенадцатиэтажном доме расхаживал по квартире холодильник, напевая бурлящими внутри жидкостями грустную мелодию. На улице стояла жара, и ни одного облачка не намечалось на синем небосводе. Василий лежал на диване, покачивая босой ногой в такт мелодии, доносящейся из чрева чуда техники, и попивал через соломинку пузырящийся лимонад.
С улицы тоже доносилась мелодия, если так можно назвать монотонный примитивный бит и скулящие под него три аккорда. Вместе с аккордами, смешиваясь с музыкой во что-то поразительно мерзкое, иногда пробивался гнусаво-фальшивый голосок, принадлежащий, по всей вероятности, девушке, страдающей сразу несколькими лорзаболеваниями. Однако, как ни странно, девушка была известной певицей Катей Лавандышевой. Музыкальные промоутеры быстро смекнули, что, при почившем телевидении, народу, осиротевшему сериалами и ток-шоу, потребуется срочная замена. Жажда зрелищ продолжала мучить массы. Поэтому в течение невероятно короткого времени по всему городу организовывались концерты под открытым небом, куда стекалось огромнейшее количество зевак и истосковавшихся по искусству эстетов. Этим, в свою очередь, не преминул воспользоваться и продюсер Фарух Сраакашвилли. Он организовал концерт своей подопечной, выторговав у властей кругленькую сумму за предоставление народу возможности внять высокому искусству в лице знаменитой певицы Катерины Лавандышевой.
– Музыка! – сказал Василий.
– Да! – подтвердил «Samsung».
– Да, – согласился ангел, соткавшись из блестящих в лучах пылинок. – Музыка!..
– Ведь музыка – это отражение души, запечатлённое в звуке! – проговорил Василий задумчиво. – Интересно, какой должна быть душа человека, выразившего себя этой мелодией? – Он кивнул в сторону окна.
– Самое интересное, что большинство любит это, – улыбнулся ангел, покосившись туда же.
– Стадо, – прокомментировал холодильник грустно, и внутри у него, просочившись из морозильного отделения, капнули на полку три холодные крупинки.
– Но ведь в мире масса музыки – талантливой и хорошей, и очень хорошей, и губительно кошмарной, всякой, – удивился молодой человек, – почему же люди делают выбор в пользу примитивного и тщедушного шарманщика, а настоящего композитора, творца, имеющего дар сплетать звуки в такую неподражаемую структуру, что дух захватывает, игнорируют?
– Не все! – заметил холодильник, расхаживая по ковру, и, остановившись, добавил печально: – Но большинство!
– Чтобы услышать настоящее, только ушей недостаточно, к ушам нужна душа! – сострил ангел и звонко хихикнул.
– Но разве у людей не одна и та же душевная организация? Разве при рождении кому-то даётся больше, а кому-то меньше?
– Не исключено, что это так, – загадочно ответил ангел.
– Вы, ангелы, должны это знать, – заметил холодильник подозрительно.
– Можно сказать определённо, – ангел взмахнул крыльями, приглушив звук, доносящийся из окна, как будто убавил громкость радиоприёмника, – что люди рождаются совершенно разными, и у каждого уже сформирован характер, целеустремления, интеллект. По мере взросления человек лишь развивает свои, данные природой, способности. Был среди людей один философ, который утверждал, что человеческое существо, каждый отдельно взятый индивид, с течением жизни не обучается новому, а лишь вспоминает, достаёт из подсознания истину, знание, открытое ему раньше. Так вот, он был в некотором смысле прав…