После этого на сцену вышел молодой певец Павлик Краклин, известный массам по телепроекту «Всенародный любимец», и затянул тоненьким голоском свой единственный хит.
Однако вместо слов всем известной песни, собравшиеся на концерт москвичи и гости столицы услышали красочное, полное таинственных подробностей признание Павлика в его нетрадиционной для большинства, но столь нередкой для творческой элиты, сексуальной ориентированности. Потому некоторым мамашам, приведшим малолетних чад ради приобщения к искусству на концерт, пришлось спешно затыкать отпрыскам уши. Однако певец, как ни в чём не бывало, самозабвенно допел историю своего нравственного падения до финала, во всех подробностях живописуя, как и с чьей помощью он в своё время попал в нашумевший телепроект, поклонился и покинул сцену, счастливый и одухотворённый.
На этом концерт не закончился, а, наоборот, продолжился ещё более экзотическим выступлением старлеток из группы «Пенки», которые так же, как и их предшественник, вместо запланированной песни о несчастной любви поведали народу, кто их, когда, где, и сколько раз. В чём-то судьбы Павлика Краклина и певичек были схожи, а именно тем, что музыкального олимпа творческая молодёжь достигала посредством оказания интимной благосклонности людям, занимающим в сфере шоу-бизнеса далеко не последние места.
Загробулько не осилил тошнотворную статью до конца и, отшвырнув газету, встретился взглядом с горемычными угольками очей Варлама, который смотрел на него оценивающе, будто надумал жениться.
– Ну, что скажешь, Агнесович?
– Чёрт знает что! Это же бред, не может такого быть! – вскричал майор.
– Что бред, это понятно, но только на пустом месте такого бы не раздули. Причём об этом все газеты пишут. Каждая по-своему, но суть одна, – он задумчиво поглядел в потолок, – и это не к добру!
– Мне тут надо две фирмы пробить, – опомнился Загробулько, – по поводу башни, они там ремонтные работы вели, думаю…
– Да брось ты! – оборвал его Каюмов. – Не человеческих рук это дело! Ну, ты сам подумай, своей головой… – тут он запнулся, виновато посмотрев на трёхлитрового майора, – … кто из людей такое мог с ней сотворить?
– Были бы деньги… – начал Вифлеем.
– Да что ты, слепой, что ли? А водка? Ты же сам видел, что с Профонасенко сделалось!
– Да при чём тут водка?
– При том! Это всё взаимосвязано! Нюхом чую. – Каюмов вскочил со стула. – Башня, водка, самолёт этот пропавший…
– А самолёт-то при чём? – недоумевал майор, наблюдая расхаживающего по кабинету следователя, сделавшегося чем-то похожим на овчарку-следопыта, вставшую на задние лапы.
– При том! Самолёт-то бесследно исчез, а пассажиры все вернулись, не помнят ни черта, но, как один, рассказывают небылицы. А ведь они летели! Все до одного! Квитки билетов с фамилиями сохранились, сотрудники аэропорта каждого опознали. Документально всё подтверждено. Я так думаю, они на самом деле разбились, а вернулись как призраки, – тихо, будто боясь прослушивания, заключил Каюмов, – скоро начнут на улицах людей жрать!
– Ты, брат, сбрендил, – пожалел Загробулько Варлама, – начитался газет, и того… – Он покрутил у виска коротким толстым пальчиком, словно отвёрткой закручивал готовую вот-вот съехать черепную коробку. На самом деле, Загробулько в душе согласился с услышанным, но годами выработанная привычка всё осмыслять логически, словно тугая пробка, держала натиск переполнивших душу мистических догадок.
– Ну, нет! Я не сбрендил, – взорвался следователь, – пока ты тут ходишь-бродишь, фирмочки какие-то трясёшь, я всё сопоставил… сейчас покажу… – Он полез в ящик стола и извлёк оттуда тетрадь. – Вот, смотрите, товарищ майор!
Каюмов, пылая щеками, раскрыл перед Вифлеемом тетрадь. На клетчатом листе были аккуратно наклеены вырезки из газет, соединяясь друг с другом, словно электрическими проводами, жирными стрелками, нарисованными от руки. Внизу нервным подчерком было написано:
Ангел – 4
Холодильник – 3
Мол. чел. кр. бейсболка – 2 (3)
Самолёт – пропал!!!
– Это что?
– Схема! – торжественно объявил Каюмов, будто показывал тайно изобретённый вечный двигатель.
– Схема чего? – не понял Загробулько.
– Видишь, – ткнул пальцем Варлам, – сколько раз очевидцы видели ангела. Сначала в банке, потом пассажиры «Боинга» перед падением, потом на ток-шоу этой… как её?
– Вознесенской, – вспомнил Загробулько.
– Ага, плюс ещё несколько свидетельств, не особенно чётких, но…
– И что, ты хочешь сказать, что из райских садов спустился ангел, которому приспичило разбивать самолёты и рушить телебашни?
Каюмов посмотрел на майора так, будто у того вместо носа вдруг вырос слоновий хобот.
– Да не ангел это!..
– А кто?
– Люцифер!
– Кто? – не уразумел трёхлитровый милиционер, плохо знакомый с религиозной мифологией.
– Дьявол! – уточнил Каюмов зловеще.
Загробулько побледнел, и ему, несмотря на духоту и жару, стало внутри холодно и страшно. Тут дверь в кабинет открылась, и на пороге возник коротышка дежурный, объявивший писклявым голоском:
– Варлам Левонович, только что доставили троих!
– И?
– У одного при себе крылья! – выпалил радостно коротышка.
Оба мента переглянулись, как верные друзья перед расстрелом.
– Где они?
– Их Вера Анатольевна допрашивает.
Услышав это, Вифлеем забыл, как дышать. Он встал, сел, потом снова встал и кинулся в дверной проём. Сбив с ног не вышедшего ростом рядового, Загробулько полетел по коридору, словно поезд-электродизель в бездну обрыва. В висках стучало только одно:
«Верочка! Верочка!!! Ве-ро-чка!..»
Патруль
Когда Елисей открыл глаза, он увидел, что парит над городом, поддерживаемый рукой божественного создания. Сумка с крыльями висела у него на шее, слегка покачиваемая ветром. Лямка натёрла шею, и от тяжести ныли позвонки. Нистратов перехватил её руками и прижал к груди, словно мамаша родное дитя.
– Куда мы летим? – крикнул ангел в отставке, пытаясь повернуть ноющую шею к держащему его Метатрону.
– Летим в Москву, искать ИниПи Форгезо и исправлять ваши с ним огрехи. Он должен быть там…
– А я почему-то думал, что Форгезо – это не человек. Он мне во снах виделся какой-то странной субстанцией, я его про себя называл человек-радиоволна…
– Ну, почти так. ИниПи раньше был твоим напарником в нематериальной сфере и существовал как колебание волокнистой структуры времени-пространства, а теперь он тоже отчужденец.
– Как я? – обрадовался почему-то Нистратов.
Метатрон и Гор, летящий рядом, переглянулись.
– Не пойму, чему ты радуешься? Вы натворили делов, которые теперь расхлёбывать и расхлёбывать. Дезертировали в мир смертных, забыли всё начисто и даже не представляете себе, катастрофа какого масштаба грозит миру! – Метатрон сказал это с таким укором, что Елисею захотелось от чувства стыда, всплывшего мутным мыльным пузырём где-то внутри, броситься с высоты и разбиться вдребезги.
– Ладно, – сказал Гор, – не пугай беднягу, он же всего лишь человек!
Тут два крылатых существа захохотали на всё небо, и Нистратов почувствовал себя примерно так же, как десятилетний молокосос, сидящий в кампании взрослых мужиков, рассуждающих об отношениях с женским полом. Ему стало и обидно, и досадно, и захотелось напомнить небесным насмешникам, что и он, мол, тоже когда-то был… Но тут Елисей понял, что даже если это и правда и что был он когда-то в другой своей жизни ангелом, что с того? Ничегошеньки он не помнит и совершенно не понимает, чего от него хотят, какого такого он натворил и, уж тем более, что должен исправить.
– Так что же мы сделали не так? – спросил он дрожащим голоском.
– Вы, Носфературс, не доделали свою работу до конца. Бракоделы! Оставили, что называется, лазейку, через которую в материальный мир может просочиться такое…
– Так это что же, из-за нас башня поломалась? – удивился Елисей.
– Поломалась? – задумчиво изрёк Метатрон. – Нет, Носфературс, поломка – это совсем другое. Но башня – это не самое страшное. Это только начало. Цветочки, как вы, люди, любите выражаться. Гармония нарушается! В человеческом сознании может произойти катарсический шок, который приведёт к последствиям непрогнозируемым. Люди вообще могут перестать воспринимать объективную реальность как нечто твёрдое, непоколебимое. Для кого-то это станет спасением, невероятным открытием, принесёт свободу, но кто-то, кто не в силах будет это принять, начнёт жить в вечном страхе, подавленным и ничтожным существом. Кому, спрашивается, это нужно?
– Но как? Как я мог такое допустить? – недоумевал Нистратов. Ему было сложно осознать свою вину. Ещё вчера он был обычным, ничем, в сущности, не выделяющимся среди тысяч других гражданином, а сегодня он ангел-отчужденец, по вине которого рушится мироустройство.
– Ты всё узнаешь! – предрёк Гор, внимательно слушавший беседу. – Но сначала нам нужно найти твоего ИниПи Форгезо. Без него проблему решить будет сложно.
– А где он?
Где-то в Москве. Наша задача найти его.
«Интересно, как он выглядит?», – задумался Елисей. Ему, как ребёнку, нетерпеливо ждущему новогодних подарков, хотелось встретиться с существом, столь часто присутствовавшим в его снах. А ещё каким-то внутренним чувством Носфературс понимал, что он связан с ним чем-то большим, нежели даже родные братья связаны между собой. У него было ощущение, словно они родились когда-то сиамскими близнецами, но с помощью удачной операции их разделили и разлучили на долгие годы. Самое странное было то, что Елисей никак не мог себе представить ИниПи, его образ не имел чёткого описания. Он, скорее, был похож на эмоцию, множество эмоций, сконцентрированных в однородную структуру, не имеющую аналогов в материальном мире.
– Садимся! – проговорил Метатрон.
Нистратов увидел, как стремительно приближаются они к земле. Там, внизу, жил своей жизнью город. Неспешно тянулись по трассам маленькие, словно игрушечные, автомобили. Потоки людей ныряли в двери зданий, исчезали внутри сияющих вывесками магазинов и выныривали оттуда, держа в руках пакеты с покупками. Кто-то просто неспешно шёл, кто-то торопился по своим, не ведомым никому делам. Людей на улицах было много, гораздо больше, чем Елисей мог себе представить. Возможно, причиной тому была хорошая ясная погода и отсутствие устойчивого телесигнала в квартирах. А может, ещё какая неведомая сила тянула людей из квартир на свежий воздух. Правда, свежим воздух был не во всей Москве. Северный район столицы откровенно попахивал исторгаемыми башней отходами жизнедеятельности.