– Выходит, ваша троица была в тот раз на передаче? Этот, значит, ангела изображал, – Загробулько вытянул короткий пальчик в сторону Нистратова, – летал по студии, на крыльях. Так? А кто же тогда из вас выступал в роли холодильника?
– Повторяю, это были не мы, – спокойно ответил лысый.
– Значит, ваши сообщники?
– Нет. Я бы не назвал их нашими сообщниками.
– Но ведь ангел-то был? – Загробулько сам удивлялся вылетающим из его рта вопросам. – Это сотни людей могут подтвердить.
– Несомненно, ангел был, – согласился лишённый волос арестант, – но это другой ангел.
– Другой? А вы, значит, тоже ангел? – Майор перевёл взгляд на совершенно бледного Нистратова. Вид у того был странный. Казалось, он случайно попал в компанию умалишённых, обсуждающих захват власти в галактике.
– Я не уверен… – начал задержанный владелец пернатых приспособлений, но его прервал лысый в пиджаке, явно старший из троицы.
– Он ангел, но в прошлом. Сейчас такой же, как вы, обыкновенный смертный. Почти такой же…
Тут Загробулько увидел, что Верочка тщательно записывает бредоподобный допрос, посматривая на дискутирующих блестящими глазками, в которых он уловил искры детского восторга. Она была словно маленькая девочка, увидевшая перед собой оживших сказочных персонажей.
– Вера Степановна, – стараясь придать официальности голосу, нахмурился Загробулько, – не стоит…
– Мне нетрудно, – отмахнулась она. Получилось у неё это так непосредственно-сексапильно, что Загробулько с минуту стоял, словно контуженный у зеркала, вспоминающий, кто он такой и зачем, собственно, здесь находится.
– Тогда, может, вы знаете того ангела? Или его сообщников? – продолжил Загробулько, вновь повернувшись к задержанным.
– Возможно, – подтвердил лысый главарь.
– И кто же они? – заинтересовался майор, прищурившись.
– А вы их арестовать намерены?
– Именно!
– Тогда я вам не скажу, – заключил пленённый милицией обладатель красного пиджака.
Майор молча уставился на допрашиваемого, и получил в ответ взгляд властный и насмешливый. Но теперь майор чувствовал, что наконец-то у него в руках оказались те, кто напрямую связан с невероятными событиями последних дней. И это его несказанно воодушевляло. Эти трое совершенно точно знали что-то.
Майор положил крыло обратно в сумку и увидел, как нечто поблёскивает на дне. Он вытащил предмет, завёрнутый в упаковочную бумагу. Один край отогнулся, и была видна чёрная гладкая поверхность, отражающая падающий в окно свет.
– А это что? – задал вопрос Вифа Агнесович, взвешивая в руке прямоугольный предмет. Весом тот был никак не меньше трёх килограмм. А может, и больше.
– Кирпич сознания. Пожалуйста, будьте с ним аккуратнее, Вифлеем Агнесович, – ответил Егор Фалкон.
– Кирпич со… – но тут Загробулько понял, что задержанный гость из Сочи назвал его по имени, – …э-э-э, вы откуда… вы как сказали?
– Вас ведь Вифлеем зовут?
– Да, – опешил майор.
– Хорошее имя, – похвалил арестант, кивнув носом-клювом.
Майор непонимающе взглянул на Верочку, но та удивлённо закачала головой, отрицая своё участие в информировании преступного элемента:
– Я не говорила…
– Выше имя на доске почёта написано, а рядом фотография в рамке, – улыбнувшись, объяснил задержанный, – а вы что подумали? Что я мысли ваши читаю?
Майор не нашёлся, что ответить, а только судорожно припомнил, висит ли, в самом деле, его фотопортрет в коридоре на доске, где помещают отличившихся по служебной линии. И вспомнил, что действительно висит. Должен висеть. Фотографироваться Вифа Агнесович не любил и рассматривать свои фотографии тоже, а потому, вероятно, старался из памяти сей факт стереть, как вызывающий в душе тоску и саморазочарование.
– Кирпич сознания, говорите, – продолжил майор, манипулируя увесистым предметом, – и зачем он?
– Понимаете, человеческое сознание – сложнейший механизм. Можно сказать, это целый мир, вселенная, не ограниченная ничем. Это, конечно, в изначальном состоянии. Только представьте себе, какое количество людей живёт в мире. И каждый – вселенная! Может быть, больше, чем вселенная. Вселенные разные, уникальные и непохожие, населённые образами утопическими и абсурдными, необъяснимыми ни для кого, кроме самого человека, в чьём сознании они существуют. Представляете?
– Э-э-э… представляю, – озадачился милиционер, косясь на сослуживицу, тоже, вероятно, силящуюся представить себе картину, рисуемую задержанным кавказцем.
– Так вот. Как вы думаете, что нужно сделать, чтобы люди, столь изначально не похожие друг на друга, могли сосуществовать? – прищурился Фалкон.
– Что?
– Не знаете?
– Нет, не знаю, – согласился милицейский работник.
– А ответ прост. Нужно ограничить сознание. Усреднить образы и привести их к чему-то одному. Сделать так, что бы они стали всеобще понятны. Адекватны для каждого. Для большинства. Проще говоря, из миллионов миров нужно скомпоновать один мир, в котором каждому жилось бы более-менее комфортно. Согласитесь, трудная задачка?
– Вы к чему ведёте? Вы мне свои догадки об устройстве мира сейчас высказываете?
– Это, уважаемый Вифлеем Агнесович, не мои догадки, это истина. Так устроен этот мир.
– Хорошо. Предположим, что это так, – согласился Вифлеем, присаживаясь за стол, – предположим, вы серьёзно это говорите. Но вы так и не сказали, зачем этот кирпич? И почему «кирпич сознания»?
– Так он же и объясняет, – перебил майора лысый главарь, – нужно из множества, невероятного множества миров, создать один! Приемлемый для всех. Для этого существует некая стена, называемая «Стеной сознания», которая ограничивает вселенные, проецируемые каждым человеком, объединяя некоторые ключевые образы и комбинируя из них тот мир, в рамках которого ВЫ, – лысый сверкнул глазами, – живёте!
– МЫ? Живём? – ухмыльнулся майор, заговорщицки посмотрев на практикантку Верочку. – А ВЫ, – тоже сделал ударение на этом слове майор, – надо полагать, в рамках иного мира проживаете?
– Основное время своего существования мы проживаем, как вы изволили выразиться, в рамках мира, будем говорить, высшего, или – божественного, как хотите…
– Так вы боги? – обрадовался чему-то майор, дебиловато хохотнув. – А я-то думаю, кого мы задержали? – Он снова повернулся к очаровательной коллеге и подмигнул. Но Верочка была серьёзна и ответила майору взглядом ледяным, словно он только что сказал омерзительную пошлость. Загробулько сконфузился и незамедлительно начал краснеть.
– Для вас, людей, конечно, боги, – согласился лысый. – А то, что вы держите в руках, есть строительный материал. Кирпич сознания. Из этих кирпичей и построена ограничительная стена. Стена сознания! Кирпичей этих ровно столько, сколько человек населяют в данный момент землю. И этот, как вы, наверное, догадываетесь, находится сейчас не там, где должен находиться.
– То есть? – нахмурился Загробулько. – Что-то я не пойму, где он должен находиться?
– В стене, ограничивающей сознание, – ответила рыжая милиционерша, посмотрев на майора с превосходством отличницы над двоечником-прогульщиком.
– Совершенно верно, Верочка, – похвалил её арестант.
– Бред! – запротестовал майор, понимая, что ему попросту пудрят мозги. – Всё это байки для детишек! И что же, вы думаете, я вам поверю? Поверю и сейчас же отпущу?
– Да мы и сами в состоянии себя отпустить, – улыбнулся Фалкон, – просто у нас тут встреча. Очень важная.
– Ага, – кивнул майор. И, повернувшись к Верочке, деловито произнёс: – Думаю, надо медэкспертизу провести, проверить наличие в крови у этих андерсенов наркотических веществ.
– Не успеете, товарищ майор, – ответил за Верочку кавказец, – через десять минут мы ваше заведение покинем.
В ответ на эти слова Загробулько демонически расхохотался, но как-то уж слишком ненатурально, чересчур театрально. И получилось это у него совершенно нелепо. Даже юная практикантка с сожалением отметила про себя, что актёр из майора никудышный.
– Наркоманы! – заключил Вифа Агнесович, придав голосу провидческий тон.
– Товарищ майор, – Вера решительно встала, – а вдруг они говорят правду?
– Наркоманы и преступники! – констатировал майор, глазами призывая Верочку верить ему. Тут за решёткой тот, что по паспорту именовался Егором Фалконом, встал со скамьи и тревожно закружил по камере. При этом он вертел головой коротко и прерывисто, отчего стал похож на птицу невероятно. Казалось, это и не человек вовсе, а в самом деле пернатый представитель фауны, неведомым образом вселившийся в тело зазевавшегося рассеянного гражданина.
Вифлеем зачарованно смотрел за движениями арестанта, в который раз подтверждая для себя подмеченную когда-то давно мысль, что каждый человек похож на какое-либо животное. Кто на осла, кто на мартышку, а кто и на лисичку, как Верочка, например. Тут он нежно посмотрел на милиционершу, и его осенило вдруг, что и фамилия у рыжей практикантки – Лисичкина. Это показалось ему открытием невероятным, таким, что об этом захотелось рассказать всем. Но он, сдержавшись, этого не сделал. И зачем-то подумал, что сам себе напоминает носорога. Странного неповоротливого носорога с трёхлитровой формой черепа.
Сравнительно-антропоморфные размышления майора прервал голос арестанта.
– Ты его чувствуешь? – поинтересовался лысый у своего похожего на птицу товарища.
– Да. – Тот кивнул. – Уже совсем близко.
– Кто? ИниПи? – встревожился хозяин крыльев.
– Да.
Тут Фалкон замер и насторожился, словно услышал, как где-то вдали громыхнула никем пока не слышимая канонада. Будто, имея уникальный слух, он один улавливал за сотни километров взрывы безжалостных снарядов, рвущих человеческую плоть. Словно слышал, как стрекотали пулемёты, вонзая в человеческие тела звенящие горячие пули, и лицо его стало хищным и страшным, как предвестие долгой, кровавой и бессмысленной в своей жестокости войны.
Жёлуди
После крушения телебашни Эллада Вознесенская запила. Запила сильно. Основательно. По-русски. Как пьют люди, разуверившиеся в справедливости жизни, потерявшие смысл бытия и хронические алкоголики. Сразу после того последнего, трагического эфира, Эллада, добравшись до своей семикомнатной квартиры на Тверской, первым делом побежала мыться в ванную. Она долго и тщательно тёрлась сиреневой шершавой мочалкой, пытаясь избавиться от запаха фекалий, который, казалось, пропитал её всю. Однако после душа ощущала, что запах остался, будто прилипнув к коже навечно.