– Это почему вы так решили? – вопрос задал пёс. Голос его, низкий и бархатистый, был вовсе не страшным и не зловещим, однако Иван Афанасьевич напугался до смерти.
«Я рехнулся, – решил он, и от осознания этого ему стало ещё хуже. Директору треста захотелось заплакать, захотелось, чтобы кто-нибудь его немедленно пожалел. Его чёрные усы, словно в момент отсырев, беспомощно повисли, зрачки расширились, и нижняя губа непроизвольно задрожала. – А может, это сон? – с надеждой подумал он. – Надо немедленно проснуться!». – Решив это, Берг суетливо осмотрелся, увидел на столе графин с водой, схватил его и, зажмурившись, выплеснул себе на лицо.
– Вам жарко? – поинтересовался пёс.
– Мне? – спросил директор, не открывая глаз. – А кто здесь? Кто это спрашивает?
– Меня зовут Берг, – представился пёс.
– А-а-а, – закивал директор, не желая разжмуриваться. – И вы Берг?
– Совершенно верно. Мы с вами тёзки.
– Понятно. – Директор олигофренически улыбнулся. – И вам нужен мой офис?
– Вы поразительно догадливы! – похвалил пятнистый посетитель.
В голове начальника треста вдруг словно что-то взорвалось.
– Берите! – вдруг самоотречённо вскрикнул он и вскочил из-за стола, непременно задев его огромным животом. Однако и сейчас глаз он не открыл, а для пущей надёжности заслонил их ладошками, как ребёнок. Аккуратно, вдоль стеллажей, Берг попятился к двери.
– Вы что же? Так прямо и уйдёте?
– Я в домике! – ответил директор, хихикнув. – Я в домике, а вас никого нет!
– Интересная версия, – задумался тёзка гендиректора.
Дошаркав до двери, обладатель «папахи» остановился и замер, словно ныряльщик перед прыжком с трамплина, а после, резко одёрнув руки, открыл глаза. Он увидел, что пёс теперь сидит в его кресле и, дымя его же недокуренной сигарой, деловито просматривает бумаги, а двое сопровождающих с родительским умилением смотрят на говорящего питомца. К тому же он вдруг заметил, что у старика из-под плаща торчит самый натуральный хвост.
– Я в домике! – произнёс Берг твёрдо, будто хотел убедить в этом и себя, и весь окружающий мир.
Пёс оторвался от бумаг, нахмурился, словно вспоминая что-то, и голосом, не терпящим возражений, произнёс:
– Идите! Идите, гражданин! И чтобы я вас здесь больше не видел!
Берг вышел из кабинета и, осоловелый, на негнущихся ногах, пошёл к выходу. В этот момент слева из-за конторки высунулась очнувшаяся секретарша Зина.
– Иван Афанасьевич, – позвала она, видя начальника, шагающего, точно луноход по неровной поверхности ночного светила. – Что с вами?
– Тс-с-с-с! – Берг испуганно оглянулся в сторону кабинета. – Я в домике!
– Где? – не поняла Зиночка.
– Никого нет, – пояснил начальник, глядя тревожно куда-то мимо подчинённой, – а я – в домике.
– Иван Афанасьевич…
– И вас, Зина, нет. Вы мне приснились!..
С этими словами директор треста вышел из дверей офиса и, рассекая пространство огромным животом, направился вперёд, не глядя и не понимая, куда идёт. Москва, жаркая, ослепительная, гудящая машинами и людьми, расступалась перед ним, словно прислуга перед великим императором. Люди с пугливым интересом смотрели на странного толстяка-пешехода, бороздящего тротуар с перекошенным лицом идиота, случайно нашедшего миллион долларов. Иван Афанасьевич шествовал, нелогично меняя траекторию, щетинил на прохожих усы и грозно гавкал на кошек голосом, похожим на обрушившийся с высоты жестяной карниз.
Свернув в переулок Электрический, он остановил девочку в сиреневой майке и протёртых джинсах, которая выгуливала пса породы шарпей.
Директор треста «Латунь» встал перед собакой, явно измученной жарой, а оттого высунувшей длинный алый язык, и умоляюще спросил:
– Вы тоже Берг?
В ответ собака предупредительно пролаяла. Иван Афанасьевич, состроив гримасу крайнего удивления, задал второй вопрос:
– Но позвольте, а кто же тогда я?
Собака, зарычала и, натянув поводок, напряглась.
– Ах, вот оно что? – изумился директор треста. – Ну, это у вас не пройдёт. – Он выпрямился и погрозил шарпею пальцем. – Я в домике!
Тут собака изловчилась и, подпрыгнув, схватила Берга за рукав. Он закричал страшно и, дёрнувшись всей своей массой, лишился рукава полностью. Далее он фланировал с одной обнажённой рукой, всем её активно демонстрируя.
– Видите? – хватал он зазевавшихся пешеходов, не успевших отбежать на безопасное расстояние. – Видите, что делают? Это же надо? А где, спрашивается, трактор? Где гипсокартон? А? – и заглядывал подозрительно в глаза.
Спустя час его задержали сотрудники правоохранительных органов при попытке написать на кремлёвской стене подобранной где-то зелёной краской лозунг: «БЕРГ – ЭТО Я!!!». При задержании он на все вопросы настойчиво отвечал, что никого нет, а сам он находится в домике. Сумасшедшего директора треста незамедлительно доставили в психиатрическую клинику имени Кащенко.
Заточка
– Выходи, – скомандовал розовощёкий милиционер, раскрыв двери «козлика».
Мамедов, озираясь раненым шакалом, выпрыгнул из машины и сплюнул на асфальт кровавый комок. Правый бок, обработанный ментовскими резиновыми орудиями, нестерпимо горел, посылая импульсы боли прямиком в центральную нервную систему. Задержавшие Мамедова сотрудники смотрели на свою жертву с надменным превосходством, явно намереваясь продолжить экзекуцию в отделении.
– За что меня? – взмолился Богдан, изобразив на лице горе такое, словно его родимый кишлак смела снежная лавина. – Я за женщину заступился. Вы бы лучше ту собаку забрали…
– Шевели костылями! – розовощёкий сержант пихнул Богдана, и тот обречённо двинулся ко входу в отделение. Перед задержанным раскрыли дверь, и он, шагнув в полумрак милицейской обители, очутился возле окошка дежурного.
– В обезьянник этого красавца, – отрекомендовал доставивший драчуна защитник правопорядка.
– Где взяли? – поинтересовался дежурный, разглядывая Богдана, как диковинного зверька в зоопарке.
– Избил одного, возле телецентра.
– Пьяный?
– Да нет вроде. – Розовощёкий сержант Сухарьков нагнулся к окошку. – Где ты за последние дни пьяных видел? Все давно с поросячьими мордами по клиникам сидят.
– Да, – вздохнул дежурный, ощущая мучительную ностальгию по алкогольному опьянению. Раньше практически ни один день не проходил у него в абсолютной трезвости, а теперь… – Там сейчас Трилитр вместе с Верой Степановной, допрашивают задержанных по делу башни, – предупредил он направившегося в обезьянник коллегу.
– А мне-то что, – равнодушно отозвался тот, подталкивая дубинкой Мамедова.
Они прошли по коридору, небрежно окрашенному краской неопределённого цвета, местами облупившейся, с тёмными подозрительными крапинками.
«На кровь похоже», – подумал Богдан, холодея. Стены отделения вызвали в нём неприятные воспоминания тюремного существования. На душе стало тоскливо и жутко. Мамедов, предчувствуя побои, шёл на ватных ногах, словно взятый в плен контуженный фриц.
В конце коридора они повернули налево, и Богдан увидел ряд камер, стоящий напротив них стол, за которым сидела симпатичная рыжеволосая милиционерша, и расхаживающего возле неё милицейского майора. Совершенно лысый, с черепом, напоминающим перевёрнутую трёхлитровую банку, майор что-то негромко говорил, а девушка смотрела на него с тоской. Услышав посторонние звуки, трёхлитровоголовый повернулся к вошедшим и вопросительно кивнул. Мамедова бросило в жар.
– За драку, – отрапортовал розовощёкий сержант, подталкивая Богдана к столу.
– А вот и он! – услышал обрадованный голос Богдан. Он донёсся из камеры, напротив которой стоял лишённый волос милицейский майор. Голос с лёгким кавказским акцентом принадлежал молодому человеку, который выступил из глубины камеры и уставился на Мамедова любопытными глазами. Черты его были совершенно птичьими. Мамедов попытался припомнить, видел ли он когда-нибудь этого носатого кавказца, и совершенно точно вспомнил, что не видел никогда.
– Это ИниПи? – К решётке подошёл другой уголовник. Лысый, в красном пиджаке, какие носили бандиты в конце девяностых, он выглядел, словно архаический экспонат музея истории развития преступности в России.
Богдану он показался похожим на одного зэка из тверской тюрьмы по кличке Жгут. Его так прозвали за любовь к удушению своих жертв любым попадавшимся под руку предметом. Но у Жгута, в отличие от этого, на лысой голове имелась оригинальная татуировка в виде пятиконечной кремлёвской звезды и штрих-код под ней с надписью «Сделано в СССР». Это, конечно, был не Жгут. Тем более посажен душитель был пожизненно и, следовательно, здесь находиться никак не мог. Зато трёхлитровоголовый майор, растерянно посматривающий то на Мамедова, то на арестантов за решёткой, был тот самый. Его Богдан узнал моментально.
Это он засадил Богдана пять лет назад, и сейчас, казалось, не помнил его. Но Богдан помнил. Он сразу внутренне обрадовался, что так быстро нашёл своего врага. Хищно улыбнувшись, представил он, как раскроит ненавистный череп топором или ещё чем. От таких мечтаний даже бок перестал болеть, а в душе вновь воспрянул подавленный дубинками дух.
– Вы его знаете? – встревожился майор, глядя на задержанного. Он его действительно не узнал. Ещё бы, помнить каждого негодяя, пойманного за свою милицейскую карьеру. Так, кроме мерзких уголовных рож, ничего другого и не запомнишь. Хотя что-то в чертах драчуна показалось Вифе Агнесовичу знакомым.
– Это как раз наш компаньон, – спокойно ответил горец, умилённо разглядывая Богдана.
Недавно освобождённому взгляд этот не понравился, и он, скривившись злобно, прохрипел:
– Я тебя, урода, первый раз вижу! Отвянь, шаболда!
Тут к решётке подскочил третий, сидевший до этого в углу, и тревожно всмотрелся в лицо Мамедова. В глазах его сквозило то трепетное чувство, с которым старушка-мать вглядывается в изменившееся до неузнаваемости лицо сына, вернувшегося с долгой кровавой войны.