– Что за ерунда? – пробормотал Метатрон.
– Это вы про что там? – заинтересовался Мамедов, нетерпеливо дёрнувшись. – Что значит свободный человек?
– Этому есть некоторые доказательства, которые не принимать в расчёт нельзя, – ответила Анастейд, проигнорировав вопрос досрочно освобождённого уголовника.
– Не нравится мне всё это, – проговорил Гор.
– Я – свободный человек! От звонка до звонка оттрубил, в натуре! – заявил гордо Богдан, пытаясь обратить на себя внимание. Однако блондинка даже не посмотрела в его сторону.
– Он ведёт свою логику, основываясь на факте, что ни один ангел не способен противостоять воле не ограниченного стеной сознания. Михаил грубо нарушает правила, идёт против всех, но если подумать… – Однако Анастейд не закончила. Метатрон властно поднял ладонь, давая понять, что еретический разговор окончен.
– Мы не будем сейчас давать волю фантазии и предполагать гипотетические возможности свободного человека. Я понял, чего хочет Михаил. Он уподобляется Дьяволу! Он рушит основы, и мы обязаны остановить его! – Метатрон посмотрел в небо, приставив ладонь ко лбу козырьком. – Как ты вошла сюда?
– Через северную границу стены. Там, где наиболее нестабильная зона. Оттуда, кстати, можно попасть и в другие вселенные-зародыши.
– Отлично! Нужно скорее выбираться. Промедление с нашей стороны может обернуться непоправимой катастрофой. Если ты вошла через северную границу, то и выйдем мы там же. Но ведь нам ещё нужно найти ячейку нашего кирпича сознания. Мы должны торопиться.
– Вы уже нашли ИниПи? – удивилась блондинка.
– Вот он, – Метатрон указал на Мамедова, который стоял у стены, всем видом демонстрируя непринуждённость. Он засунул руки в карманы брюк, расстегнул три верхние пуговицы рубашки, из разреза которой торчала кустистая чёрная растительность, и мимикой создавал впечатление, что спустя мгновенье с лёгкостью, если его, конечно, попросят, сможет просвистеть седьмую симфонию Шостаковича.
Она посмотрела на Мамедова, словно до этого его у двери не было, и он только что, подобно фантому, внезапно соткался из тёплого морского воздуха.
– Форгезо? – обратилась она к Богдану, словно поначалу не признала случайно встреченного на улице экс-супруга.
Мамедов, как разбуженный посторонним вмешательством лев, сонно, притворно-нехотя перевёл взгляд на Анастейд. Игнорируемый до этого, он не мог скрыть обиды, но мужская гордость сквозила во всём его жалком существе. Мамедов полагал, что сейчас он неотразим.
– Я, крошка, – заявил Богдан, подмигнув на манер шпиона-сердцееда из всем известной киноэпопеи.
Однако реакция блондинки стала для Мамедова неожиданностью. Она прямо-таки обидела и поставила в неловкое и унизительное положение экс-альтерстента. Вместо того, чтобы растаять от колдовски-пленительных чар, которые с самодовольной уверенностью всем своим существом излучал Мамедов, красавица от души рассмеялась.
Смех её зазвенел у Богдана в ушах издевательским колокольчиком, сразу напомнив юную веснушчатую пионерку Светку Орлову из далёкой юности охочего до слив пионера.
Он насупился и обиженно устремил взор на колышущуюся водную даль.
– Не обижайся, Форгезо, – Анастейд успокоилась, – просто я не предполагала, что в человеческом облике ты будешь выглядеть так.
– Как это так? – нахмурился Богдан.
– Как пижон-уголовник.
– А он такой и есть, – заметил молчавший до того Нистратов.
Девушка повернулась к Елисею и нежно улыбнулась.
– Что же ты, Носфературс, так о своём альтер эго? Жизнь, выходит, его таким сделала.
– Он человека, между прочим, убил! – парировал Нистратов.
– Это плохо, – опечалилась Анастейд.
– И помогать нам не хочет, – наябедничал Елисей, покосившись на Мамедова. Уголовник в ответ смотрел на него с тихой ненавистью и мял сухонькие кулачки.
– Как? Но ведь без него вы не сможете вставить в стену кирпич сознания.
Мамедов, торжествуя, ухмыльнулся.
– Согласится, куда он денется, – властно изрёк Метатрон. – Но нам пора…
– Погодите, – опомнилась Анастейд, – когда я летела к вам, я заметила плывущий с севера корабль. Мне кажется, это Архангел Михаил. Наверное, он хочет поговорить с вами.
– Конечно, хочет, не просто же так он заманил нас сюда. Удивительно, как ему это вообще удалось!
– Не знаю, но, мне думается, вам прежде нужно поговорить с ним.
– Как далеко он был от тебя?
– Примерно на расстоянии пятнадцати тысяч футов.
Метатрон задумался. В этот момент Гор, вновь приняв птичье обличие, ракетой взметнулся ввысь, распахнув чёрные свои крылья.
– Я вижу его, – прокричал Фалкон свысока, – они будут здесь очень скоро!
Покружив над бетонным осколком суши, Гор опустился на ступени. Верочка зачарованно смотрела на него. Свежий ветер слегка трепал её рыжие кудри, и от этого она сильно походила на героиню жюльверновского романа. Романтичная и несчастная.
Смотрела на Гора и Анастейд. А ему доставляло удовольствие внимание обеих. И, пожалуй, больше привлекала сейчас бога-сокола милиционерша. Но тут божественный сын увидел, что глаза милиционерши полны мольбы и готовы вот-вот пролиться неудержимыми дождями слёз.
– Что с вами, Вера Степановна? – поинтересовался Гор скрежещущим птичьим голосом. Его соколиные глаза были пронзительны, но чувств, таящихся внутри, не передавали. Нельзя было сказать определённо, что происходит в голове этого странного высшего существа, рождённого небом. Впрочем, и безразличия в них тоже не было.
– Как же Вифа? – еле сдерживаясь от нового приступа слёз, произнесла Лисичкина. Она изливала столько мольбы одними лишь глазами, что Фалкону стало стыдно за минутное увлечение смертной барышней.
– Ах да! Майор же утонул. Как его теперь достать? – Гор повернулся к Метатрону.
Мамедов в этот момент самодовольно прищурился и, выудив из кармана брюк мятую сигарету, с наслаждением прикурил. Он чувствовал, что одержал двойную победу над своим врагом.
– Если это вселенная разума, то, должно быть, его оболочка попала в мир грёз какого-то человека. Возможно, в его подсознание, – ответил Метатрон так, словно размышлял вслух.
– Его нужно достать! – решительно произнесла Лисичкина.
– Это может быть очень сложно. Прежде поговорим с Архангелом, – ответил Метатрон. – Тем более это он виновен в нашем здесь присутствии.
Он замолчал и, отвернувшись, стал всматриваться в океан. В самую даль. На острове – крыльце повисла тишина, и никто не осмеливался её нарушать. Спустя какое-то время на горизонте, именно там, куда устремил взгляд величественный Метатрон, появился корабль под парусом. Он быстро приближался к ожидающей его компании, слабо покачиваясь в лазурных волнах.
Контактёр
Уфолог Никромантов Савелий Каримович спустя три часа после событий, произошедших в бункере-полигоне «Плаком», вошёл в свою квартиру. Чувствовал себя Савелий отвратительно. В особенности из-за блокнота, в который помощник генерала записал за ним всё.
«Посадят!!! – с отчаянием думал уфолог, бороздя ковёр в большой комнате вспотевшими, прилипшими к ступням носками с жёлтыми ромбиками в районе щиколоток. – Или ещё чего похуже!..» – с ужасом думал он.
После того, как пламя в отсеке № 113 стихло, всех учёных и специалистов, видевших страшную казнь преступников, собрали в закрытом помещении бункера, где доходчиво объяснили, чем им грозит разглашение произошедшего. Угроза была более чем реальна. Во время закрытого разъяснения у Никромантова чуть не случился инфаркт, и спасло его только внутреннее решение по приезде домой повеситься. Всех учёных заставили подписать массу бумаг, документально подтверждающих факт того, что разъяснено всё доходчиво, и вопросов по данному делу никогда ни у кого не возникнет. Никромантов, как и все, бумаги подписал, и в комфортабельном вагончике секретного метро, ведущего в Кремль, беспрепятственно покинул полигон. Он даже решил отложить самоубийство на неопределённый срок, почувствовав себя в относительной безопасности, когда кремлёвская охрана совершенно свободно выпустила его за ворота. Но страх и беспокойство, ненадолго покинув душу, теперь с новой силой терзали его.
До дома Савелий Каримович добрался на такси. Всю дорогу душу его грызли демоны, в висках пульсировало раскаяние. Никромантов опустошённо спрашивал себя: зачем? Зачем он дал согласие присутствовать на допросе чёртовой троицы? Зачем бормотал себе под нос антиправительственные словечки? Зачем занялся уфологией, этой бесперспективной псевдонаукой, в которой он, признаться, ничего толком не смыслил? Зачем вообще родился на свет? И ответов не находил. Но мог ли он отказаться от поездки? Нет, не мог! Это фактически был негласный приказ, данный самой верхушкой власти. Однако это его не успокаивало.
Напившись валерьянки, Никромантов с неспокойным сердцем лёг в кровать, мечтая забыться сном. Он закрыл глаза, попытавшись представить себе что-то светлое, отвлечённое, например, ромашковое поле и лес вдалеке с плывущими над кромками деревьев облаками, а на поле девицу-красавицу в лёгком, почти прозрачном платье. Себя же представил он гарным хлопцем-гармонистом на сеновале, в картузе с гвоздикой, да травинкой в зубах, ожидающим прелестницу, лёжа в стогу.
Но вместо девицы, собирающей пахучее полевое разноцветье, увидел он хитрую ухмылку Павла Первородько с его блокнотом. Никромантов завертелся, словно ужаленный змеёй, и затих ещё нескоро. Наконец, наволновавшись и напридумывав себе в воображении самого ужасного будущего, которое только возможно для человека, вставшего в оппозицию власти, Савелий задремал, нервно подрагивая конечностями и тоскливо поскуливая. Он почти умиротворился, почти отключился от всего внешнего, уничтожающего душу, и, словно туманом, неизбежно окутывался разум его успокоительной негой, как вдруг…
Настоящий сон ещё не пришёл, и сознание уфолога держало зыбкую связь с реальным миром, когда в голове его раздался слабый жалобный призыв.