— Я читал в газете, — сказал Бодров.
— Так вот, директор фирмы месье Бюфор очень удивился, почему женской модой у нас занимаются только женщины. Это же противоестественно. Только мужчина может оценить красоту женщины. И одеть ее, и придумать ее. Может быть, он прав? Мы, бабы, завистливы и субъективны. Во всем мире одеждой женщин занимаются мужчины. Во всем мире, только не у нас. Наши мужчины варят сталь.
— У нас есть движение вперед, — улыбнулся Бодров. — Половина нашего курса в институте состояла из парней.
— Дай бог… Кстати, как поживает царица Лыхина?
— Думаю, что хорошо, — сказал Бодров.
— Ну, я тебе не завидую.
— По-моему, она хороший руководитель, — возразил Бодров.
— А я разве говорю, что плохой? — директриса пожала плечами. — Она и человек хороший. Я ее знаю почти сорок лет. Она приехала из деревни Лаптево, у них там все Лаптевы или Лыхины, и еще перед войной получила орден Ленина. Ее имя гремело тоща — передовая ткачиха республики! Во время войны стала директором швейной фабрики. А шили мы тогда в основном солдатские шинели.
— Модный нынче силуэт, — вставил Бодров.
— Да… Она, наверное, хороший руководитель. Но ведь от нее зависит очень многое и будет зависеть еще больше. И эти люди, — директриса обвела жестом сидящих в кафе, — даже и не предполагают, что сидит где-то Люся Лыхина и решает, что им носить, что модно и что не модно, хотя и осталась все той же Люськой, со своими вкусами и привязанностями.
— Ну почему же… — попытался возразить Бодров.
— А потому, — директриса была непреклонна. — Человек может получить три высших образования, но вкуса у него от этого может и не прибавиться. Потому что вкус — это не знание и даже не логика, это эмоции. Это как дар писать стихи. А Лыхина берет наши модели и вытравляет из них все оригинальное. Ей хочется чего-нибудь попроще, и она уверена, что этого хотят все. Если бы мы делали электрические выключатели, черт с ними, они чем проще, тем лучше, но ведь мы ищем направление.
— Я как раз и хотел посоветоваться с вами именно по этому поводу, — сказал Бодров.
Бывая в центре, Бодров всегда заходил в республиканский художественный музей. Сейчас было лето, и по музею бродили в основном школьные экскурсии и солдаты.
Бодров медленно шел по залу. Его заинтересовал портрет молодой женщины, восемнадцатый век. И он занялся этой картиной. Сначала он заменил женщине пышные юбки на узкие джинсы, потом убрал лишние, на его взгляд, одежды с плеч. И перед нами предстала юная современница, в одежде которой было три основополагающих пятна: синее, красное и зеленое. Бодров достал из папки цветные фломастеры и сделал наброски.
В следующем зале было совсем пусто. Только у одного полотна, которое было упрятано в нишу, толпилось не менее полувзвода солдат. Бодров подошел. Полотно называлось «Римлянки в бане». Нагие римлянки восседали на мраморной скамейке, вероятно, после парной. Солдаты стояли перед картиной в благоговейном молчании.
И Бодров занялся римлянками. Он их начал одевать. Появились современные платья, юбки, джинсовые сарафаны, сумки. Теперь они напоминали сегодняшних студенток на отдыхе. Мешал только голый младенец. Бодров попытался и его одеть, но, подумав, убрал совсем. Одной из студенток он дал небольшой транзисторный приемник и включил ритмичную музыку.
… Потом Бодров звонил кому-то из телефона-автомата. Потом он зашел в гастроном и взял бутылку коньяку. Потом подошел к новому двенадцатиэтажному дому, проехал в просторном лифте и нажал на кнопку звонка. Дверь открыл молодой человек. Назовем его Викторовым.
— Привет науке, — сказал Бодров.
— Здравствуй, учитель! — ответил Викторов.
— А почему учитель? — удивился Бодров.
— Потому что профсоюзы — школа коммунизма. Мы в институте только так профорга и называем. А как тебя зовут, уже знаешь?
— Сережей. Говорят: идем к Сереже.
— Ну, это панибратство, — рассмеялся Викторов. — С этим надо бороться беспощадно.
Викторов раскупорил коньяк, достал лимон, сыр.
— Удобно живешь, — заметил Бодров, осматриваясь.
— За то и боролись, — ответил Викторов.
— А как Вера? — спросил Бодров. — Сходиться снова не собираетесь?
— Она уже вышла замуж.
— Не жалеешь?
— Ты же знаешь, я никогда не завидовал чужим успехам. Лучше расскажи о себе. С чего начал на новом поприще?
— Я ведь только приступил, А фабрика в большой дыре… Заговариваемся…
— Как известно, все начинается с идеи. Начни шить что-нибудь такое, чтобы слух пошел по всей Руси великой. Чтобы о твоих изделиях узнали во Владивостоке, чтобы твои изделия спекулянтами перепродавались втридорога. Короче, создай фирменную одежду. Фирму, как говорят нынче некоторые, и чтоб такой ни у кого не было.
— Попробуем. Лыхина хочет увеличить в три раза пошив из джинсовки.
— Почти наверняка прогорите.
— Почему?
— А сам не знаешь? Наша джинсовая на сегодняшний день ни к черту не гадится. Есть два-три комбината, которые соответствуют, но вы эту ткань еще не скоро получите. По мировым стандартам джинсовая ткань должна быть не менее пятисот граммов на метр. У нас и трехсот не наберется. Слишком легкая. Не будут брать. Если только деревня.
— И деревня не особенно берет, — заметил Бодров.
— Туго тебе придется, туго, — вздохнул Викторов. — И, понимаешь, я почти не вижу выхода на ближайшее десятилетие.
— Выход всегда есть, — не согласился Бодров. — Его надо только не закрывать самому. А как у тебя-то?
— У меня все путем. Исследуем. Правда, эти исследования никому не нужны.
— Почему?
— Откуда я знаю? Три месяца сидели на фабрике «Первое мая». Руководство прочитало, поахало и положило в стол.
— А чего ахали? — заинтересовался Бодров. — «Первое мая» — почти как наша «Коммунарка». Условия сходные. Поделись.
— Картина, в общем-то, знакомая. Все наши опросы и анкетирования показали, что многие женщины на первое место ставят семью, что бы мы там ни говорили об удовлетворенности работой, возможностях карьеры, совершенствовании. И это надо учитывать в первую очередь.
У тебя есть эти исследования? — спросил Бодров.
— Есть.
— Дай посмотреть.
Викторов нашел стопку сброшюрованных листов, и Бодров углубился в их изучение.
— Ты все будешь читать? — спросил Викторов.
— Все. — Бодров завалился на диван. — Мне это очень интересно. У нас почти одинаковые условия.
— Ну, у меня тоже есть что почитать, — оказал Викторов и тоже лег на тахту и раскрыл другую папку.
Некоторое время они лежали молча, слышен был только шелест переворачиваемых страниц. Потом Викторов приподнялся и удивленно спросил:
— Что случилось?
— А что? — не понял Бодров.
— Есть квартира, выпивка, музыка, почему мы не звоним девчонкам и не проводим время в вихре танца, как в недавние прекрасные времена?
— Действительно, почему?… — спросил Бодров. — Впрочем, нет, никаких звонков! У меня электричка в одиннадцать, а мне все надо успеть прочесть. А потом подумай: одно дело, когда я мог представиться: Сергей Бодров, студент технологического института, будущий знаменитый художник-модельер. Другое дело, я скажу: Сергей Васильевич Бодров — председатель фабкома, и добавлю, как в прошлые времена: пойдем, крошка, спляшем. Ты представляешь, какие у них будут глаза?
— Думаю, что круглые, — рассмеялся Викторов.
На двери фабкома висело объявление: «Просьба не входить. Идет заседание фабкома».
Бодров заканчивал свое выступление:
— Я вам привел данные о реальном положении фабрики. Положение, как вы видите, не блестящее. На отчетно-выборном собрании было намечено стратегическое направление, в каком будет работать и работает наша профсоюзная организация, Но есть еще и тактика. На сегодня у нас самая сложная ситуация с кадрами. Коллектив у нас специфический — женский. А женщина остается женщиной, куда ее ни помести: в космос, под воду или на швейную фабрику. Я привел вам данные исследований по фабрике «Первое мая». Я не знаю, к счастью или к сожалению, но главным все-таки на сегодня для женщины остается дом, семья и дети. Так что мы можем сделать для наших женщин? Сделать сегодня, чтобы фабрика помогала оставаться им женщинами. Прощу вносить предложения.
— Сергей Васильевич, — тут же начала Лыхина. — У нас есть социальный план развития коллектива, и я вам советую с ним познакомиться.
— Я знаком с планом, — заверил ее Бодров. — Но одно не исключает другого. План — это перспектива на годы, а я прошу предложения, которые можно реализовать в ближайшее время.
— Все женщины причесываются. Хорошая прическа — это хорошее настроение, — начала одна из членов фабкома. — И почему бы нам на фабрике…
— Понятно, — сказал Бодров. — Парикмахерская. Пожалуйста, только предложения.
— В городе в салон не попадешь.
— Записываю, — сказал Бодров. — Косметический кабинет.
— Заказы чтобы приносили. И мясо, и кондитерские…
— Записано.
— А почему у нас только гинеколог и терапевт в санчасти?
— Прошу конкретно, — напомнил Бодров.
— Процедурные кабинеты.
— Ингаляторий.
— Зубной.
— Сапожника хоть одного.
— А я предлагаю установить контакт с мужским предприятием, — предложила средних лет женщина. Хотя бы с литейным. У них одни мужики, у нас одни бабы, у нас их больше двух тысяч, незамужних и матерей-одиночек.
— Записываю, — сказал Бодров.
— В министерство обороны обратиться, чтобы полк хоть один в наш город перевели. Лучше, чтобы летчиков.
— А почему летчиков? Лучше тогда моряков.
— Каких же моряков? У нас же моря нет.
— Замечание верное, — сказал, подумав, Бодров. — Моря у нас нет…
Бодров разговаривал с директором завода литейных машин, моложавым плотным мужчиной.
— А как вы себе представляете эти контакты? — спрашивал директор.
— У вас есть свой дом отдыха, у нас свой. Пока обменяемся путевками. Половина ваших поедет к нам, а половина наших к вам.