ы всячески отрывали москвичей от мечтаний и возвращали в день сегодняшний. «В последнем заседании… по поводу сооружения в Москве метрополитена раздавались отдельные голоса за несвоевременность этого предприятия, за то, что Москва для метрополитена еще не созрела. Горячим сторонником этого взгляда явился В. А. Рыженков, который указывал, что, в сущности, метрополитен является венцом городского благоустройства. Между тем, Москва в значительной степени страдает отсутствием элементарного благоустройства, она еще большая деревня. На три четверти в Москве дома деревянные; целые районы на окраинах остаются незамощенными, и там потоками текут нечистоты. Три четверти владений в Москве не канализированы, и отбросы вывозятся примитивно – конной тягой. Окраины освещаются керосином. Высятся архаические пожарные каланчи. Сеть трамвая не вполне завершена. Гласный задавал вопрос, своевременно ли при таком положении Москвы приступать к сооружению дорогостоящего предприятия и взваливать на город новый долг в 70–80 миллионов руб.».
Москва отодвинула решение трудного вопроса до лучших времен, хотя в 1915 году ждала двухмиллионного жителя. Русским специалистам вторили иностранные: «Английские статистики с беспокойством говорят, что население России растет очень быстро. Если прирост будет идти теми же темпами, то к 1950 году Россия будет иметь 250 000 000 населения».
Думали власти и о нехватке воды для огромного европейского мегаполиса. Инженер Карельских в 1912 году утверждал, что мощностей Москворецкого и Мытищинского водопроводов не хватит уже в ближайшие три года, а полный коллапс в сфере водопровода наступит в 1920 году. Революция отсрочила эти планы. Москвичи явно не готовились к войнам, коллапсам и смене государственного устройства: городская управа заключила с бельгийцем Файном договор на поставку электроэнергии на срок аж до 31 декабря 1945 года!
Средствами прогресса пользовались, казалось бы, такие далекие от новшеств религиозные деятели. В 1913 году полиция изымала десятки пластинок с проповедями сектантов: «Наиболее известные в сектантском мире проповедники обратились к этому средству, чтобы знакомить публику с своим учением, не подвергая себя всем тем затруднениям и неприятностям, которыми сопровождается почти всякое их публичное выступление. Они произносили свою речь в фонограф, фабрика изготовляла пластинки и рассылала по России, где они раскупались любителями, а иногда и бесплатно предоставлялись в трактиры, пивные и вообще в публичные места, посещаемые преимущественно простонародьем». От фабрик потребовали доставлять каждую пластинку специальному чиновнику московского градоначальства, чтобы не выходило конфузов.
Несмотря на значительный рывок в области развития городского хозяйства, медлительные московские власти часто не поспевали за стремительным притоком населения и прыткостью промышленников. В сталинские годы дореволюционную Москву нещадно ругали. Журнал «Техника – молодежи» писал в 1940 году: «Между кольцами и радиусами – каша переулков. Город пришел к Великому Октябрю большой неустроенной кривоколенной деревней. Только треть домов «белокаменной Москвы» была выложена из камня; из каждых ста московских зданий лишь три имели больше трех этажей. Москва знала единственный способ замощения – булыгу. Неторопливый извозчик и дребезжащий трамвай были основным городским транспортом. Водопровод и канализация обслуживали только центральные улицы. И среди крупных городов Европы Москва занимала последнее место по потреблению электроэнергии на душу населения».
Наиболее яркой иллюстрацией утопичности московского будущего стал набор открыток фабрики «Эйнем», увидевший свет за несколько месяцев до первых баталий 1914 года. Восемь скромных почтовых карточек обещали Москве упоительную жизнь в XXII–XXIII веках. Конечно, с высоты сегодняшнего дня представления художников кажутся нам в высшей степени наивными. Первое изображение эксплуатирует идею Центрального вокзала, который хотели возвести на Красной площади и в Александровском саду сто лет назад: «Зима такая же, как и при нас 200 лет назад. Снег такой же белый и холодный. Центральный Вокзал Земных и Воздушных Путей Сообщения. Десятки тысяч приезжающих и уезжающих, все идет чрезвычайно быстро, планомерно и удобно. К услугам пассажиров – земля и воздух. Желающие могут двигаться с быстротою телеграмм». К середине XX века техника превысит скорость звука.
Российский капитализм развивается спокойно и непоколебимо: «Кремль так же украшает древнюю Белокаменную и с золотыми куполами представляет феерическое зрелище. Тут же у Москворецкого моста мы видим новые огромные здания торговых предприятий, трестов, обществ, синдикатов и т. д. На фоне неба стройно скользят вагоны подвесной воздушной дороги…» Лубянку заняли военные: «Ясный вечер. Лубянская площадь. Синеву неба чертят четкие линии светящихся аэропланов, дирижаблей и вагонов воздушной дороги. Из-под мостовой площади вылетают длинные вагоны Московского Метрополитена, о котором при нас в 1914-м году только говорили. По мосту над Метрополитеном мы видим стройный отряд доблестного русского войска, сохранившего свою форму еще с наших времен. В синем воздухе мы замечаем товарный дирижабль Эйнем, летающий в Тулу с запасом шоколада для розничных магазинов». Нужно отметить, что такое внимание к Лубянской площади отнюдь не кажется случайным. В 1910-е годы здесь находился один из самых оживленных городских транспортных узлов, где сходилось множество трамвайных маршрутов. Да и в XIX веке вокруг фонтана располагалась биржа извозчиков… В. В. Маяковский, снимавший здесь комнатку в 1920-е годы, любил наблюдать «…как отражается толпа идущими трамваями».
Москва-река все еще беспокоит своими исполинскими наводнениями: «Оживленные, шумные берега большой судоходной Москвы-реки. По прозрачным глубоким волнам широкого торгового порта несутся огромные транспортные и торговые крейсеры и многоэтажные пассажирские пароходы. Весь флот мира – исключительно торговый. Военный упразднен после мирного договора в Гааге. В шумной гавани видны разнохарактерные костюмы всех народов земного шара, ибо Москва-река сделалась мировым торговым портом». Правда, портом пяти морей Москва стала только при Сталине.
Петровскому парку не удалось избавиться от статуса главного прогулочного пространства столицы. «…Аллеи расширены до неузнаваемости. Древний Петровский дворец реставрирован, и в нем сосредоточен Музей Петровской эпохи. Повсюду бьют, сверкая, дивные фонтаны. Лишенный микробов и пыли, совершенно чистый воздух прорезывают дирижабли и аэропланы. Толпы людей в ярких костюмах XXIII века наслаждаются дивной природою на том же месте, где, бывало, гуляли мы, пра-пра-прадеды». Петербургское-Петроградское-Ленинградское шоссе в 1920-е годы по-прежнему будет сохранять роль важнейшей транспортной артерии.
Щусев и Жолтовский, авторы концепции «Новая Москва», предлагали сохранить существующую структуру города, но настаивали на том, чтобы «разгрузить» Кремль и перенести правительственные учреждения в район Ходынского поля и Петровского парка. «День праздничный, яркий, в Кремле толпы народа. Но это не парады войск, это не замкнутая жизнь центра государства. Здесь веет чем-то иным. Кремль – музей, один из величайших музеев мира, музей всех трех пластических искусств… На главной магистрали Ленинградского шоссе распланированы и выстроены дворцы для делового мозга Республики с замкнутыми парадными дворами, анфиладами зал для собраний и деловыми кабинетами», – мечтает будущий автор Мавзолея в опубликованной в 1924 году статье «Москва будущего». Архитектор Николай Ладовский на рубеже 1920–1930-х годов изобретет свою знаменитую параболу: Москва заканчивает с традиционным радиально-кольцевым устройством и устремляется ракетой вдоль Ленинградского шоссе. В 1920-е годы в районе загородных ресторанов и дач возведут стадион «Динамо». Как мы видим, даже в ранние советские годы Петровскому парку отводилась важнейшая роль в структуре столичного организма, хотя свой «буржуазный» характер он уже потерял.
На большее у художника, создававшего открытки для фабрики «Эйнем», не хватило фантазии, и он предпочитает в XXIII веке ездить в набившие оскомину «Яр» и «Стрельну»: «Красивая ясная зима 2259 года. Уголок «старой» веселящейся Москвы, древний «Яр» по-прежнему служит местом широкого веселья москвичей, как было и при нас 300 с лишним лет тому назад. Для удобства и приятности сообщения Санкт-Петербургское шоссе целиком превращено в кристально-ледяное зеркало, по которому летят, скользя, изящные аэросани. Тут же на маленьких аэросалазках шмыгают традиционные сбитенщики и продавцы горячих аэросаек. И в XXIII веке Москва верна своим обычаям».
Красная площадь превратилась в высокотехнологичный рай: «Красная площадь. Шум крыльев, звон трамваев, рожки велосипедистов, сирены автомобилей, треск моторов, крики публики. Минин и Пожарский. Тени дирижаблей. В центре – полицейский с саблей. Робкие пешеходы спасаются на Лобном месте. Так будет лет через 200». На Театральной площади тоже не спрячешься от железных экипажей: «Театральная площадь. Темп жизни усилился в сто раз. Всюду молниеносное движение колесных, крылатых, пропеллерных и прочих аппаратов. Существовавший еще в 1846 году Торговый дом Мюр и Мерилиз в настоящее время разросся до баснословных размеров, причем главные отделы его соединены с воздушными железными дорогами. Из-под мостовой вылетают многочисленные моторы. Где-то вдали пожар. Мы видим автомобильную пожарную команду, которая через мгновение прекратит бедствие. На пожар же спешат бипланы, монопланы и множество воздушных пролеток». Будущее Москвы в XXIII веке рисовалось весьма хаотическим. Живые люди редко попадались среди механизированных чудовищ, прообразов монорельса и метро. Вряд ли такой город смог бы обеспечить гармоничное существование человека, правильно распределил бы груз зеленых, жилых, промышленных районов. И если Москва 1910-х годов не очень сильно пеклась о «славе прабабушек томных», то железная поступь будущего оставила бы от нее сущие рожки да ножки.