Разница в доходах между богачами и необеспеченными горожанами увеличивалась. И. И. Янжул в 1890-е годы с большим успехом читал в Москве лекцию «Великаны промышленности». В ответ профессору поступали самые разные письма, в том числе и комичные, но проливающие свет на довольно неприязненное отношение к буржуазии: «Прежде всего надо начать с того, чтобы строго следить за купцами – богачами, научившимися разъезжать по заграницам и там срамить Россию своими дикими безобразиями. Этих богачей нечего щадить, их давно надо подвергать штрафу не менее 25 тысяч в год с каждого живущего за границей и тратящего свои миллионы на один лишь разврат и кутежи, причем возвращаются домой совершенно негодными, да еще притащут с собой целый штат дармоедов, под предлогом учителей. А разве француз может быть учителем? …Кроме одних кривляний он ничего не понимает, как это видно по обществу, находящемуся у развратника и безбожника Омона… которому дозволено забавлять наших скучающих бездельников…»[143] Выпады в отношении «французов» понятны. Шарль Омон приехал в Россию в 1890-е годы и сразу бросил все свои силы и средства в индустрию развлечений. Газеты писали о его театре: «К сожалению, это новое произведение искусства не только незаслуженно возбуждает восторги москвичей, но своей пошлостью вызывает гадливое чувство во всяком мало-мальски художественно развитом человеке». После представления актрисы не имели права уходить из театра: «Вы начинаете работу в 7 часов вечера. Спектакль кончается в 11 с четвертью вечера. Мой ресторан и кабинеты работают до четырех часов утра. Напоминаю, что, согласно условиям контракта, дамы не имеют права уходить домой до четырех часов утра, хотя бы их никто из уборной и не беспокоил. Они обязаны подыматься в ресторан, если они приглашаются моими посетителями, часто приезжающими очень поздно».
Оживленная Покровка с еще не снесенной церковью Успения
Путеводитель 1897 года издания подробно описывает разные части города. По-прежнему хвалят европейский вид Кузнецкого: «Кузнецкий Мост, можно сказать, если не самая лучшая, то самая шикарная улица в Москве; он ближе всех подходит к блестящему Невскому. Тверская, которую обыкновенно сравнивают москвичи с Невским, далеко по богатству и красоте зданий уступает Кузнецкому, и только разве по оживлению улицы можно отчасти согласиться с мнением москвичей».
В Китай-городе все так же тесно: «Особенно трудно проехать переулками, где вечно тянутся ломовики с громадными возами, то наполняя, то очищая многочисленные склады товаров, находящиеся здесь в большом количестве. Немного найдете здесь живописных видов. Все, по недостатку свободы и простора, жмется друг к другу, теснится, и из всего видно, что на первом плане стоит коммерческий расчет, а не красивые виды… Дневное лихорадочное биение жизни к вечеру в Китай-городе сменяется полной тишиной. Это происходит оттого, что здесь, за исключением так называемого Зарядья, почти нет частных квартир; хозяева же торговых заведений и их приказчики живут в других частях города, преимущественно в Замоскворечье»[144]. О Хитровке сказано лаконично и красноречиво: «Сюда стекается чернорабочий люд для найма в услужение; здесь же около народа вертится и тот неизбежный продукт городской столичной жизни, известный здесь под именами жуликов, громил, карманников, золоторотцев и т. п. названий, красноречиво говорящих о деятельности этих выбившихся из колеи подонков московского населения».
Замоскворечье хранит заветы старины, несмотря на стремительное развитие капиталистических отношений: «Потянулись длинные, однообразные улицы с низкими, тоже однообразными, не бьющими на шик своей вычурною архитектурой, но подавляющими своим тяжеловесным видом и однообразием. Это царство московских купцов, наших известных Тит Титычей… царство толстых купчих, от пуховика переходящих к чаю и от чая к пуховику».
Окраины, тяготевшие к Камер-Коллежскому валу, тоже не радовали своим видом: «Маленькие домики, чаще деревянные, огороды, сады и громадные незаселенные пустыри, вот все, чем занята эта местность. Если бы не было раскидано в разных местах заводов и фабрик, напоминающих своим видом о широко развитой столичной промышленности, то эти местности скорее можно было бы принять за неказистые уездные городки, чем за часть первопрестольной столицы».
Театральный критик А. А. Ярцев в 1891 году решил познакомить читателей газеты «Московские ведомости» с бытом и достопримечательностями окраин Москвы. Он совершал путешествия в отдаленные местности, которые местами переходили в дачные, и печатал очерки о своих похождениях. Вот как Ярцев описывал дореволюционное Дорогомилово: «Расположенные в этом районе фабрики, большой проезд по главной улице со Смоленского шоссе, суетливое движение мелкого люда делают Дорогомилово одною из оживленнейших окраин столицы. Население этой пригородной части состоит главным образом из трудового люда: фабричных рабочих, мастеровых, извозчиков, огородников, так называемых мастерков, ведущих самостоятельно маленькие фабрички, и т. п. Уличное движение особенно заметно в праздники, когда отдыхающий простой народ стремится в имеющиеся здесь в изобилии трактиры. За заставой начинается район огородников, обрабатывающих расположенные с левой стороны от большой дороги огороды».
Поклонная гора, которая была гораздо выше нынешнего срытого холмика, производила на зрителя магическое впечатление: «Когда вы стоите на вершине Поклонной горы и озираете белокаменные громады зданий, построенных на живописно разбросанных холмах, вы испытываете совершенно особое чувство. Вы не отводите глаз от поразительно величественной картины, а в воображении вашем рисуются образы из прошлого этого старого города, сплотившего вокруг себя огромное государство… Десятки прочитанных книг по истории города не дадут такого живого впечатления, как вид на Москву с Поклонной горы». Городские пейзажи плавно, без резкого перехода сменялись деревенскими пасторальными картинами.
Жизнь на московских окраинах текла размеренно и неторопливо, лишь изредка ознаменовываясь маленькими радостями. Рабочий день среднего трудяги продолжался 10–12 часов. Свободного времени у мастеровых практически не оставалось. Рабочие Казанской железной дороги жаловались на рубеже веков: «Основными тормозами разумного времяпрепровождения являются… во‑первых, слишком продолжительный рабочий день, который одуряет человека и отнимает у него массу сил и энергии, так что рабочему только впору поесть и спать лечь, если он не хочет изнурять себя долгим бдением и малым сном. Во-вторых, низкая заработная плата заставляет его ютиться по вонючим и многолюдным квартирам, где не только читать, но и мыслей-то собрать с трудом можно, питаться скудной пищей и т. п.»[145].
В 1899 году было проведено анкетирование коллектива ситценабивной мануфактуры Эмиля Цинделя. На фабрике трудилось 955 грамотных рабочих, из них газеты брали в руки 29,5 %, а журналы только 5,4 % счастливчиков. Из 1417 мастеровых в театрах бывали лишь 11 %, на публичные лекции заглядывали 2 %, но зато Третьяковскую галерею осмотрели 15 %, а Политехнический музей – 43 % респондентов. Скудная зарплата едва позволяла сводить концы с концами: чернорабочие, ютившиеся в каморках Басманной части, в 1898 году получали в среднем 14 рублей в месяц. Специалисты с высокой квалификацией получали около 29 рублей. Постоянно приходилось занимать деньги, сбережений у рабочих не было, все скудные остатки жалованья обычно отправлялись в деревню.
Промышленные окраины старой Москвы
Глава семьи не мог кормить всех своих родственников, поэтому подростки рано начинали трудиться. Об этом говорит структура московских начальных школ: в 1895 году ученики первого класса составляли 48 % от общего числа школяров, ученики второго класса – 35 %, а ученики третьего класса – 17 %. Данный факт был связан с необходимостью поступать на фабрику или осваивать ремесло. «Земледельческий период русской цивилизации быстро берет верх к концу. Город берет верх над деревнею, городской теленок все громче похваляется, что он умнее деревенского быка, люди скорее согласны босячить, но на асфальтовой мостовой и под электрическими фонарями…» – писал Амфитеатров.
Старое здание Казанского вокзала
Даже если рабочий не полностью рвал связь с деревней, в городе он был вынужден решать жилищный вопрос. На рабочем месте часто оставались спать прачки, сапожники, портные, булочники. Но практика, когда мастеровые ночевали прямо под станками или под столом, постепенно уходила в прошлое. В 1890-е годы широко распространяется коечно-каморочная система, строятся казармы.
Самые обеспеченные из квалифицированных специалистов могут рассчитывать на собственный маленький домик на окраине. Некоторые фабриканты, чтобы не связываться с проклятым жилищным кризисом, приплачивали рабочим пять копеек в день, и трудяги пополняли армию обитателей ночлежек. В 1899 году городские власти провели масштабное обследование коечно-каморочного жилого фонда. Оказалось, что в каморках проживали 67,1 % из общего количества плативших за жилье, 13,5 % снимали двойную койку, 15,4 % – одинарную койку, 3,3 % ограничивались половиной койки[146]. Описание подобного эрзац-жилья довольно показательно. «Квартира представляет ужасный вид: обвалилась; в стенах отверстия, заткнутые тряпками; грязно; печка развалилась… нет вторых рам, а потому сильный холод…» Или еще красочней: «Квартира грязна… воздух крайне спертый, дом ветхий, полы прогнулись, от стен дует, пол сгнил».
Статистические данные 1890 года дают представление о чрезмерно перенаселенных районах города. В среднем по Москве числилось 25 % комнат, число жильцов в которых превышало четыре человека. В Хамовниках и Серпуховской части таких комнат было 30–44 %, в районе Стромынки и Матросской Тишины – 36,7 %, в районе Хапиловки – 39,2 %! Самыми благополучными считал