11. У Иверской – береги свои карманы и не залезай в чужие.
12. В Художественный театр можешь попасть сразу без недельного дежурства. Попав – вызови Станиславского и поцелуй у него руку. Это лучшее, что ты можешь сделать в Москве.
13. В Третьяковскую галерею иди утром, пока ты трезв и не сыт. Увидев учителя, объясняющего ученикам картины, – пережди в уборной, пока он уйдет, – тогда наслаждайся.
14. Паспорт носи с собой – и пей без страха.
15. Если ты еврей – заложи в паспорт 10 рублей, и да хранит тебя Бог!»
Петербуржцы продолжали смотреть на златоглавый город немного надменно и свысока. Не прекращавшаяся в течение века ругань двух столиц вызвала в 1908 году появление довольно резкого сочинения А. П. Мертваго. Автор превозносит Петербург за высокую культуру и утверждает, что даже дворники Северной столицы не стали бы жить в той «конуре», которую предоставляют их московским собратьям. «В Москве масса населения непривередлива по отношению к комфорту, и, глядя на гуляющих даже по Тверскому бульвару, по степени чистоты лиц можно полагать, что еще небольшой процент москвичей испытывает уже потребность менять наволочки на подушке. Характерно, по отношению несложности потребностей, то, что мясо в Москве имеет наполовину менее кухонных сортов, чем в Петербурге. В этом отношении, впрочем, Москва выше значительной части провинциальных городов, где сортировка мяса ограничивается делением на «задок» и «передок»[165]. А. П. Мертваго оправдывает свой снобизм тем, что Петербург забирает себе лучшие культурные и рабочие силы даже из самых ближних к Москве губерний.
А. Н. Бенуа опровергал общепринятое мнение о Москве как о «большой деревне». Господа, вы только вглядитесь! Здесь за каждым скромным домиком прячутся капиталы и солидные деньжищи! Зато московская богема, по мнению Бенуа, отдает провинциальным душком: «Нигде интеллигенция не чувствует себя такой отрезанной и обособленной, как в Москве. Миллионеров в Москве сколько хочешь, а художников, литераторов, музыкантов очень и очень мало, и они все всегда вместе друг у друга на глазах. Ничего не стоит в один день повидать «всех» в Москве: стоит только пойти на какое-нибудь собрание или концерт, и там непременно встретишь «всех». Эти московские «все» имеют большие преимущества перед петербургскими «всеми». Они питаются специфически живительным воздухом Москвы. Сравнительно с петербуржцами они и смелее, и ярче, и, пожалуй, здоровее»[166].
Бенуа ценит Петербург за чувство стабильности, надежности, предопределенности. Москвичу, «пахнущему деревней», тоскливо в Петербурге, он любит непредсказуемый круговорот лиц и событий: «Поскорее бы уйти, удрать и снова засесть в первопрестольной…» Москвич пресмыкается перед непонятными петербуржцу авторитетами. В Петербурге истинные таланты, по мнению Бенуа, пробиваются быстрее, а не стоят во второй когорте в ожидании, пока сцена освободится.
Детство известного историка и москвоведа М. Н. Тихомирова пришлось на 1900-е годы. Отец Михаила Николаевича работал конторским служащим на фабрике Саввы Морозова. Ученый пишет, что отнес бы свою семью к разряду мелкобуржуазных фамилий. Коллеги его отца стремились поскорее накопить денег и выстроить в Москве небольшой собственный домик, а на оставшиеся средства возвести два-три доходных дома, дабы ни в чем не нуждаться. Отец вставал рано утром, не спеша пил по семь-восемь стаканов чая, а потом отправлялся на службу. Всесильный Савва не утомлял своих конторщиков: работа продолжалась с девяти часов утра до четырех дня. Детям давали хорошее образование, поэтому плата за обучение в гимназиях и училищах отнимала значительную часть семейного бюджета, что сказывалось и на жилищном вопросе. «Наши квартиры не были отнюдь ни шикарными, ни большими. Чаще всего это были квартирки в три комнаты, что на семь человек и в те времена не являлось чем-то роскошным, хотя москвичи, может быть, и жили просторнее в своих деревянных домах, чем теперь»[167].
Пасторальный вид на Яузу (современный район Таганки)
Тихомиров, писавший свои мемуары в советское время, особенно горюет об утрате зелени на Садовом кольце. Историк вспоминает, что летом и осенью Москва утопала в садах. Множество деревьев, в том числе и фруктовых, примыкало к старым усадьбам. Любили разводить сады жители Таганки. Правда, их сокровища прятались за высокими неприступными заборами. От Крутиц до Симонова монастыря и района Перервы тянулись обширные огороды, капустные поля, участки со свеклой и огурцами. Коломенское и Зюзино воспринимались как далекие-далекие окраины. Фили, Кунцево, окрестности Сетуни очаровывали сельским колоритом. Здесь цвела черемуха, встречались старые дворянские усадьбы… На севере давала тень Всехсвятская роща. Манили москвичей Измайловский парк, Богородское, Лосиный остров.
В Сокольниках друзья катались на лыжах. После веселой пробежки шли пить чай в одно из местных учреждений «общепита». «Обычно мы брали белый ситный, а иногда раскошеливались и заказывали яичницу с колбасой, которую нам приносили на большой сковороде и которую мы уплетали с большим удовольствием… Никакой водки наша компания из пяти-шести студентов не употребляла, да, впрочем, в городских чайных и добыть эту водку можно было только по особому заказу и по особой договоренности. Ее тогда приносили в виде кипятка в чайнике, так как установить по цвету, что это была за жидкость – кипяток или водка – было невозможно».
Летом начинался дачный сезон. Подмосковные крестьяне были избалованы столичными «курортниками», сдавали им избы, приносили дачникам овощи и молоко, а на заработанную копеечку жили весь год. Патриархальный уклад жизни в деревнях под Москвой хоть и сохранялся, но был сильно потеснен близостью столицы. Трагедия «Вишневого сада» разыгрывается как раз на рубеже XIX–XX веков. Технический прогресс шел семимильными шагами, и москвичи на отдыхе совмещали приятное с полезным. Количество велосипедистов в городе приближалось к десяти тысячам, перестали быть диковинкой фотоаппараты. В 1902 году увидела свет забавная книжка «Спутник дачника, велосипедиста, фотографа». В ее создании принял участие известный переводчик Лев Уманец. Справочник должен был помочь небогатому москвичу «провести с некоторым комфортом тот короткий период летнего сезона, которым наша суровая, северная природа так скупо нас наделила». За столетие мало что изменилось: после майских праздников москвичи начинают судорожно ловить солнечные деньки, в Сокольниках и Серебряном Бору не протолкнешься. Так куда же знатоки предлагали отправиться в начале XX века?
Милости просим в Петровский парк! «Всех дач насчитывают более 500. Для удобства дачников здесь есть почтово-телеграфное отделение, и в центре, близ дворца, огромный круг для гулянья, где по праздникам играет музыка. Тут же павильон с фруктовыми водами и кофе, шоколадом и другими напитками. Почти ежегодно для удобства дачников открывается летнее отделение фотографии». Чем не современный парк Горького? От современной площади Тверской заставы в сторону Петровского дворца тянулась липовая аллея, вдоль которой обустроили первую в Москве велодорожку шириной 4 метра! В районе небольшого поселения Петровские Выселки работала кофейня «Циклист» (справа от современной Ленинградки). Здесь велосипедисты могли угоститься напитками прямо на свежем воздухе. Впрочем, некоторые считали, что воздух Петровского парка не слишком отличается от московского, пропитан «городскими миазмами», и отправлялись дальше, в Покровское-Глебово.
Серебряный бор ничуть не уступал своим соседям по наплыву отдыхающих. «Теперь это любимое место прогулок велосипедистов; прекрасные, плотно укатанные дорожки, живописная местность, прохлада и отсутствие пыли благодаря значительному расстоянию от шоссе (около версты) придают особенную прелесть этой старинной роще. В глубине ее кафе, куда ежедневно по вечерам съезжаются любители велосипедного спорта».
Архангельское, великолепное имение князей Юсуповых, в начале прошлого века переживало упадок. Некогда Пушкин посвятил блистательному владельцу усадьбы Н. Б. Юсупову стихотворение «К вельможе». В оранжереях росли померанцевые деревья. «На селе крестьяне отдают внаймы недорогие дачи, но особенных удобств найти там нельзя. Удобное купание благодаря близости реки, свежий деревенский воздух». Роскошью отличалось лежавшее неподалеку Братцево. «Много роскошных дач, построенных с полным комфортом, где можно с удобством проводить даже зимний сезон: существует даже артезианский колодец и телефонное сообщение с Москвой». Химки приобрели популярность среди дачников благодаря наличию рядом железнодорожной станции. «Дачи здесь недорогие, местность чрезвычайно живописная, сухая и здоровая. В окрестности растет огромный и старинный сосновый лес; пруд и речка Химка придают прелесть этому красивому местечку. Воздух чистый и свежий, пропитанный смолистым ароматом столетних сосен и елей». Кунцево и Мазилово прельщали москвичей развитой инфраструктурой – здесь были рестораны, аптека и даже поставленные полукругом скамейки «для дачных балов». Прообразы электричек, «дачные поезда», следовали в сторону Москвы несколько раз в день. Предприимчивые крестьяне ставили для публики самовары, свежие продукты доставлялись разносчиками из Москвы. Петровско-Разумовское сто лет назад тонуло в зелени садов. Дачи начинались уже в районе Бутырок, небогатые москвичи жили там круглый год. Борис Акунин обыграл образ района в «Алмазной колеснице»: в ответ на резонное замечание Фандорина, что дыру глуше Петровско-Разумовского еще следует поискать, один из героев удивился: «Ах, Эраст Петрович, сразу видно, что вы давненько у нас не бывали. Петровско-Разумовское теперь район фешенебельных дач». Летом от Бутырок до Петровской сельскохозяйственной академии раз в час пускали «паровичок», дорога занимала 15–18 минут. Первый рейс совершался в 7.30 утра, последний – в полночь. В Красностуденческом проезде сохранился деревянный павильон, где паровой трамвай делал остановку. Путешествие по Петровско-Разумовскому дореволюционный путеводитель называет одной из «самых лучших велосипедных прогулок в ближайших окрестностях Москвы». Правда, в образцовый парк при академии «въезд на байциклях запрещается».