Хорошим подарком стоит признать фотоаппарат. Фотосъемка становится массовым развлечением еще с 1890-х годов, от хорошей модели «Кодака» отказался мало бы какой любитель. «Никакой подарок не дает молодежи более чистого удовольствия, чем… камера… Вы можете запечатлеть навсегда картины, радовавшие вас во время вашего отдыха», – сообщают рекламные плакаты. Само слово «Кодак» ровным счетом ничего не значит и является изобретением создателя этой модели фотоаппарата Джорджа Истмэна. Гений маркетинга выразился и в другом лозунге: «Вы нажимаете на кнопку, мы делаем остальное». Российские рекламные тексты тех лет предупреждали, что будущее изменчиво: «Тропинки, по которым Вы прогуливаетесь, могут скоро быть застроены, и тогда ничто не напомнит Вам больше о тех счастливых минутах, которые вы провели в Ваших излюбленных местах…» И действительно, ландшафт меняется, сейчас семейные снимки «на природе» очень редко можно идентифицировать, если они не были снабжены подписью. Складной карманный фотоаппарат «Кодак» до революции продавался в России за 35 рублей, хотя покупателям предлагали больше десятка моделей (от 20 рублей), существовали даже детские фотоаппараты. Одним из известных московских фотоателье считалось заведение Наппельбаума на Петровке. «Шаловливая Любочка вечером смотрела на Менделеевском съезде цветную фотографию Прокудина-Горского», – находим в дневнике у Блока за 1912 год.
Для заядлого путешественника можно заказать круиз. Внутренний туризм в начале XX века был относительно доступен, потому что на рынке конкурировали сразу несколько компаний. Так, Волгу-матушку завоевали пароходы «Самолета», «Кавказа и Меркурия», «Общества пароходства на Волге». Пароходам давали звучные имена – «Иоанн Грозный», «Владимир Мономах», «Фельдмаршал Суворов», а иногда и курьезные: «Императрица», «Гражданка», «Дворянка», «Графиня», «Государь», «Гражданин».
От Нижнего Новгорода до Баку можно было добраться за 8 дней. Вильгельм Гартевельд в 1913 году оставил любопытные записки о сервисе и ценах дореволюционных пароходств. «За минимальные удобства общество взимает максимальный, даже чудовищный, тариф… Название парохода, на котором я собирался переплыть Каспийское море, также отдавало поэзией. Имя его было «Дуэль». Причина такого названия не лишена курьеза. Жил-был в Баку некий нефтепромышленник Доуель (Dowel), кажется, англичанин. Когда в один прекрасный день мистер Доуель прогорел, о-во «Кавказ и Меркурий» купило у него грузовой пароход и, переделав его в пассажирский, назвало «Дуэлью», должно быть, желая почтить этим память прежнего владельца. У общества имеются очень приличные пароходы («Скобелев», «Куропаткин» и др.), но я-то попал на «Дуэль», самый плохой из всех. Тем не менее, общество взимает за перевоз пассажира I класса из Баку до Красноводска, без продовольствия – 15 целковых! Это за 14-часовой переезд! Между тем, тот же «Кавказ и Меркурий» на Волге или Черном море за точно такую же сумму таскает вас трое суток, да еще на пароходах с современным комфортом. Пароход же «Дуэль» представлял собой последнее слово техники… 17-го столетия!»
Дамы, конечно, предпочитали парфюм. В Российской империи даже в 1916 году можно было застать в свободной продаже практически любые духи. Фабрика Брокара радовала покупателя следующими запахами: «Люби меня», «Ландыш», «Резеда», «Персидская сирень», «Цвет яблони», «Водяная лилия». Был даже запах «Свежее сено». Мужские духи в рекламных плакатах обозначали тремя слогами «О-де-колонь», радуя провинциальных кавалеров и парикмахеров. В каталогах московского «Мюра и Мерилиза» цены на парфюм стартовали от 2 рублей, так что духи можно считать самым недорогим и практичным подарком дореволюционной России. Все, собственно, как и сейчас, упиралось в доходы конкретного ухажера. Хотите – велосипед. Желаете – лайковые перчатки. Да хоть цыганский хор на дом!
Рубеж XIX–XX веков Москва преодолела под знаком взрыва городской культуры – плодились многочисленные кружки, общества, движения, ставившие своей главной целью морально-нравственное совершенствование. Да взять хотя бы вегетарианцев! Движение противников мяса так и не получило в империи широкого распространения и осталось уделом узкой прослойки верхов. Во-первых, многовековые традиции православия и без того приучили население воздерживаться от нескоромного в постные дни. Во-вторых, русский крестьянин просто не мог себе позволить часто лакомиться мясными блюдами, он был вегетарианцем поневоле.
Лев Толстой в 1892 году выпускает книгу «Первая ступень», где проводит параллели между вегетарианством и нравственным ростом человека. Московское вегетарианское общество было основано на пике популярности идеи, в 1909 году. В его состав входил известный пианист Александр Гольденвейзер. Клиентура столовой насчитывала 800–900 человек, за 1911 год общество умудрилось получить прибыль в размере 2888 рублей. Московские вегетарианцы действовали довольно активно: пытались открыть народную харчевню «Первая ступень» в память Льва Толстого, слушали доклады вроде «Вегетарианство в поэзии А. Добролюбова», устраивали чаепития. В годы Первой мировой на первых русских вегетарианцев обрушился шквал общественной критики – как они смеют говорить о милосердии по отношению к животным, когда вся Европа истребляет друг друга? Маяковский окончательно расправляется с ростками движения: «Теперь время! Репины, Коровины, Васнецовы, доставьте последнее удовольствие: пожертвуйте ваши кисти на зубочистки для противоубойных вегетарианцев».
Незадолго до революции российские вегетарианцы успели оформиться в настоящую субкультуру – они издавали журналы, проводили съезды, открыли широкую сеть доступных столовых, привлекли на свой небосклон звездные имена. Но время показало преждевременность их усилий и отсутствие массовой поддержки. В годы Гражданской войны сознательный отказ от мяса казался обывателям признаком пресыщения, когда неотвратимой реальностью стали совершенно другие сообщения: «Я знаю. Я видел. Они вот уже месяцев шесть и более питаются одной лебедой. Без примеси какой-либо муки. Их много. 260 тысяч человек едят лебеду. Они толкут ее в ступе каким-нибудь крупным тяжелым железом или просто штырем от телеги. Толкут серую, хрустящую, заваривают ее и пекут колобки, такие хрупкие «недотроги». Вегетарианство ушло вместе с распадом Российской империи и «лаской плюшевого пледа».
Но пока еще расцветают торговые пассажи. Во второй половине XIX столетия в городе появилось достаточное количество богатых людей, которым было бы удобно совершать большинство покупок в одном месте, без постоянных путешествий из Замоскворечья в Охотный Ряд. Скоро мечтания московских буржуа воплотились в реальность. На пороге великих реформ в Петербурге завели общее дело два переехавших в Россию шотландца, Эндрю Мюр и Арчибальд Мерилиз. Свой товарный знак, «Мюр и Мерилиз», они зарегистрировали в 1857 году. Название иногда сбивало покупателей с толку – Михаил Пришвин иронично писал, что представлял Мюра и Мерилиза чинной немецкой парой, где Мюр – муж, а Мерилиз – его супруга. В итоге он очень удивился, когда узнал, что Мерилиз – строгий англичанин, к тому же и страстный охотник, добывавший за раз восемь тетеревов. Журналист и сатирик Влас Дорошевич в список персонажей пародии на оперу «Добрыня Никитич» вводит двух бояр, Мюра и Мерилиза, постоянно восклицающих: «Как это по-русски!»
В конце XIX века у компании появляется третий совладелец и управляющий, Уолтер Филип, который вел дела вплоть до самой революции. Переехав в Москву в 1880-х годах, «Мюр и Мерилиз» сменил сразу несколько адресов, пока не обрел в городе постоянной прописки. Он обосновался в самом начале Петровки, рядом с фешенебельным Кузнецким Мостом и двумя главными театрами. «Мюр и Мерилиз» сделал ставку на обширный прейскурант и всеохватность: здесь постоянно открывали все новые и новые отделы – от ковров и парфюмерии до спортивных товаров. Владельцы торгового дома бесплатно рассылали каталоги и сделали так, что представители среднего класса заглядывали за покупками преимущественно на Театральную площадь. В 1891 году на «Мюр и Мерилиз» работали около 1000 человек.
На новое предприятие градом посыпались остроты. Антон Чехов шутливо обмолвился в письме, указывая на засилье женщин в драматургии: «…Бабы с пьесами размножаются не по дням, а по часам, и, я думаю, только одно есть средство для борьбы с этим бедствием: зазвать всех баб в магазин Мюр и Мерилиз и магазин сжечь». Сестра писателя вспоминала, что в усадьбе Мелихово у Чехова обитали щенки-дворняжки с кличками Мюр и Мерилиз.
Постоянные насмешки над торговым предприятием не мешали Чехову не только регулярно захаживать в магазин, но и заказывать товары по почте. Антон Павлович писал из Ялты: «Милая Маша, поскорее скажи Мерилизу, чтобы он выслал мне наложенным платежом барашковую шапку, которая у него в осеннем каталоге называется бадейкой (№ 216), каракулевой черной; выбери мягкую, размер 59 сантиметров… Если фуражки-американки (№ 213) теплы, то пусть Мерилиз пришлет еще и фуражку».
Охотный Ряд и Пятницкая церковь
Впрочем, успешно стартовавшее коммерческое начинание постоянно преследовали пожары. В 1892 году огонь впервые прошелся по строениям «Мюра и Мерилиза», а 24 ноября 1900 года он и вовсе уничтожил здание. Гигантское по масштабам бедствие запомнилось будущему поэту Владиславу Ходасевичу: «Пожар разгорался, начался ветер, и со стороны «Мюра и Мерилиза» несло теплом, дымом и гарью. Когда ветер усилился, то в небо взлетели какие-то ярко горящие полотнища, как алые знамена, – это горели целые кипы материи, разворачиваясь от порывов ветра. Некоторые куски падали на землю поблизости от нас, и люди шарахались от них, а какие-то смельчаки бежали навстречу, надеясь, что авось не весь материал обгорел».
Постоянные происшествия несколько выбили из колеи владельцев универсального магазина, но затем они собрались с духом и решили превратить «Мюр и Мерилиз» в настоящий храм торговли, имевший разительное сходство со своими нынешними собратьями. В качестве архитектора пригласили замечательного мастера Романа Клейна, обрусевшего немца, автора Пушкинского музея и чайного домика на Мясницкой. При строительстве решили применить только входящий в моду железобетон, за проектирование несущих конструкций взялся прославленный инженер Владимир Шухов. «Все здание будет состоять исключительно из камня, железа и стекла», – интриговали москвичей газеты. В итоге к 1908 году на Петровке вырос семиэтажный неоготический монстр, явно напоминавший горожанам об английском происхождении своих отцов-основателей. Хозяева ориентировались на лучшие мировые образцы, в частности, на Le Bon Marche, парижский рассадник дамского счастья.