Еще одну заметную кондитерскую фабрику основал француз Адольф Сиу, также искавший счастья в России. Первый магазинчик был открыт им в 1855 году. Вскоре отец передает свое дело сыновьям Шарлю и Адольфу, вместе с братом Армандом наследники в 1881 году учреждают торговый дом «С. Сиу и Ко». Для строительства мощного предприятия компаньоны выбирают район Петербургского шоссе (между современными Белорусским вокзалом и Петровским парком). В начале XX века на фабрике трудилось около 1200 человек.
Санитарные врачи, посетившие производственные помещения в 1884 году, остались недовольны увиденным: «Чопорного, пахнущего духами французика Сиу они так осрамили, что он лежит теперь в постели и плачет: «Oh, ma mère! Oh, ma France!» На его шоколатной фабрике они нашли такую нечисть, перед которой затыкали себе носы даже извозчичьи лошади. Рабочие у него ходят в баню только в високосный год, рук никогда не моют, ходят в рогоже… Приготовление шоколата, драже и духов, омовение невинных младенцев и разведение ваксы для чистки сапог производятся в одних и тех же посудинах. Санитары нюхали и удивлялись, как это из такой вони могут выходить благовонные духи и аппетитно пахнущие печенья?»
Для путешественников дом Сиу выпускал специальный питьевой шоколад в герметичной банке, чтобы пассажиры могли полакомиться им в дороге. Ассортимент печенья включал десятки наименований: «Наши милушки», «Люби меня», «Геркулес», «Садко», «Турлуру», «Теннис», «Франко-русское», «Листопад», «Микадо», «Золотые колосья», «Будуар», «Принц Альберт». На печенье «Спорт» ставили маленькое изящное клеймо в виде велосипеда, выпускали печенье «Преферанс», напоминающее карточную колоду. Глаза разбегаются! Каждый день из фабричных цехов к покупателям отправлялось 1500 пудов сладкой продукции.
Российские кондитеры охотно откликались выпуском новой продукции на важные юбилеи. В 1911 году страна праздновала 50-летие отмены крепостного права. Абрикосовы подарили Москве карамель «Освобождение крестьян», Эйнем – конфеты «19 февраля», фабрики поменьше производили конфеты «Реформа» и «Воля». В 1913 году, когда отмечали 300-летие восшествия на престол династии Романовых, появилось знаменитое печенье «Юбилейное». «С. Сиу и Ко» отметились маркой конфет «Сусанин». Фабрика Леновых выпускала конфеты с портретами российских правителей. Разворачиваешь фантик, а на тебя глядит Елизавета Петровна с Михаилом Федоровичем.
Жестяные коробки с цветными портретами Кутузова приветствовали покупателей в 1912 году, когда отгремело столетие Отечественной войны. У Абрикосовых можно было приобрести конфеты «Пожар Москвы», «Вступление в Москву французов». Ассортимент приуроченной к тем или иным датам продукции постоянно расширялся, кондитеры иногда реагировали на события недавних лет. «С. Сиу и Ко» штамповали плитки шоколада «Белый генерал» в честь М. Д. Скобелева, появились конфеты «Гордый Варяг», «Порт-Артур»… В годы Первой мировой прилавки кондитерских лавок заполнила карамель «Военная», конфеты «Полковые», «Слава», «Единение», «Милосердие», «Кавалер», «Георгиевские». Фабрика Дешиных начала выпускать серию «Наши герои» с портретами Брусилова, великого князя Николая Николаевича, казака Крючкова. Товарищество «Эйнем» водрузило на коробки российский триколор с портретом цесаревича Алексея.
Революция стала могильщиком кондитерского бизнеса. Фантики стали бесцветными и суровыми, а сами фабрики сменили названия и владельцев. Предприятие Абрикосовых стало Бабаевским, «Эйнем» – «Красным Октябрем», «Сиу» – «Большевиком».
Москвич по складу своего характера не может жить в пределах узкого мирка. Он сердоболен, мягкосердечен, и потому живо откликается на все происходящие в мире события. В 1870-е годы средний москвич сочувствовал освобождению славянских стран, а в 1900-е нашелся новый маленький народец на противоположном краю земного шара, приковавший внимание столичных обывателей. Этим народом стали буры!
Колонизаторы-голландцы, сопротивлявшиеся англичанам, завоевали симпатии общественного мнения. Любая чайная того времени напоминала политический салон: «Нынче куда ни сунься – все буры да буры: газету ли старую возьмешь, в чем сапоги принесли чинить, сейчас прочитаешь: буры отразили нападение англичан, буры взяли английские пушки и столько-то там пленных; хозяйка за хозяином в трактир пошлет – придешь и не докличешься его. Сидят с приятелем за чаем да спорят, спорят так, что чуть в глаза друг другу не вцепятся»[169]. В Южную Африку отправился воевать А. И. Гучков, гласный городской думы с 1897 года. Депутаты в складчину заказали золотой кубок, который и отправили командующему армией буров. В Манеже ставили пьесу «На высотах Драконовых скал, или Война буров с англичанами».
«Опомнитесь и поймите, что враги ваши не буры, не англичане, не французы, не немцы, не чехи, не финляндцы, не русские, а враги ваши, одни враги – вы сами, поддерживающие своим патриотизмом угнетающие вас и делающие ваши несчастия правительства», – проповедовал Лев Толстой[170]. Но при получении газет Лев Николаевич радовался любым успехам бурской стороны. Десятки мальчишек мечтали отправиться поближе к театру военных действий. У кого было десять рублей в кармане, у иных полтора. Маленькая Цветаева изрисовала всю имевшуюся в доме бумагу портретами буров в широких шляпах[171]. Константин Паустовский писал: «Мы, дети, были потрясены этой войной. Мы жалели буров, дравшихся за свою независимость, и ненавидели англичан… Самыми популярными людьми были у нас бурские генералы Деветт, Жубер и Бота. Мы презирали надменного лорда Китченера и издевались над тем, что английские солдаты воюют в красных мундирах. Мы зачитывались книгой «Питер Мариц, молодой бур из Трансвааля». Но не только мы – весь культурный мир с замиранием сердца следил за трагедией, разыгравшейся в степях между Ваалем и Оранжевой рекой, за неравной схваткой маленького народа с могучей мировой державой… Шарманщики, игравшие до тех пор только «Разлуку», начали играть новую песню: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне». За это мы отдавали им пятаки, припрятанные на мороженое»[172]. Вся страна запела:
Трансвааль, Трансвааль, страна моя!
Бур старый говорит:
За кривду Бог накажет вас,
За правду наградит.
Вскоре Москву всколыхнула война с Японией. Патриотический подъем быстро угас, но в самом начале огонь был традиционно жарким. Викентий Вересаев вспоминает, как толпа жадно требовала исполнения «Боже, царя храни!» в Большом театре. Тут и там случались немногочисленные манифестации, городовые и околоточные пытались охладить пыл толпы. Приподнятые обыватели куражились в ресторане «Эрмитаж». Сытинская типография два раза в неделю выпускала новые лубки. К их созданию привлекли даже Гиляровского. Литографические машины рождали картинки «Как Фома и Ерема японца обставили», «Русский матрос отрубил японцу нос». Валерий Брюсов писал Максимилиану Волошину: «Япония будет раздавлена страшной тяжестью России, которая катится к Великому Океану по столь же непобедимым космическим законам, как лавина катится в долину»[173].
Витрины заполнялись плакатами и карикатурами, все звали японцев «макаками», но после первых поражений появилась озлобленность. «Кругом, в интеллигенции, было враждебное раздражение отнюдь не против японцев. Вопрос об исходе войны не волновал, вражды к японцам не было и следа, наши неуспехи не угнетали; напротив, рядом с болью за безумно-ненужные жертвы было почти злорадство. Многие прямо заявляли, что для России полезнее всего было бы поражение. При взгляде со стороны, при взгляде непонимающими глазами, происходило что-то невероятное: страна борется, а внутри страны ее умственный цвет следит за борьбой с враждебно-вызывающим вниманием. Иностранцев это поражало, «патриотов» возмущало до дна души, они говорили о «гнилой, беспочвенной, космополитической русской интеллигенции»[174]. Мальчику-газетчику, кричавшему «Наши японцев побили!», мастеровые на улице злобно отвечали: «Нашли где в канаве пьяного японца и побили! Знаем!»
Солдатам на станциях наливать запрещалось, но нижние чины громили буфеты и пугали служащих. В Первопрестольную каждый день прибывала пара-тройка эшелонов с ранеными, 500–600 человек. «…В Москве на благотворительных базарах в пользу раненых еще дотанцовывали модный вальс, необычайно, кстати, названный – «На сопках Маньчжурии». Но уже нескончаемой вереницей гудели по рельсам возвращающиеся на родину поезда, и из темных и смрадных теплушек все чаще и громче раздавалось страшное, хриплое угрожающее пение, прерываемое безнадежной площадной, солдатской бранью», – писал Дон-Аминадо.
25 мая 1905 года городская дума обсуждала вопрос о созыве народных представителей для возможного прекращения войны. Генерал Куропаткин с тяжелым сердцем отправляет депешу предводителю московского дворянства: «Если москвичи не чувствуют себя по прежним примерам в силах послать нам на помощь для скорейшего одоления врага своих лучших сынов, то пусть они по крайней мере не мешают нам исполнить свой долг на полях Маньчжурии до победного конца»[175].
В условиях роста городского населения власти нуждались в полноценных, актуальных статистических данных. В 1902 году провели очередную общегородскую перепись. Население Москвы перевалило за 1 миллион 92 тысячи человек, из них в самом городе родилась только 301 тысяча с небольшим! Вместе с пригородами население составляло 1 миллион 174 тысячи человек. Структура московского общества была довольно любопытна: 49 084 человека отнесли себя к потомственным дворянам, 9518 – к личным дворянам, 10 235 человек – к лицам духовного звания, 199 205 – к мещанам, 18 334 – к купцам, 722 742 человека назвались крестьянами. Грамотой владели больше 645 тысяч человек