Газета «Московские новости» сообщила по этому случаю: «…Градоначальник пригласил к себе представителей московской еврейской общины с раввином во главе и объявил им, что Государь Император разрешил открыть еврейскую синагогу на Солянке… Раввин и представители еврейского именитого купечества заявили градоначальнику, что, как только откроется синагога, они вознесут молитву о Государе и употребят все усилия, чтобы повлиять на молодежь». За работы по переоформлению здания взялся видный зодчий Роман Клейн (1858–1924), внесший в оформление нотки модерна.
Получается, что архитектурную трактовку иудаизма в Москве доверили отнюдь не евреям – Эйбушиц был австрийцем, а Клейн происходил из немцев. Раввин Мазэ получил трибуну для своих выступлений, и он, страшась полиции, мастерски толковал ветхозаветные предания, намекая на то, что они имеют к нынешним трудным временам самое непосредственное отношение.
За санитарным состоянием городской среды в это время следила специальная станция, ежегодно проводившая анализы десятков продуктов по требованию управы и частных лиц. Вода из множества колодцев была признана непригодной для питья, а в ряде случаев обнаруживали кишечную палочку. Даже драгоценную жидкость из колодца при Сандуновских банях назвали не вполне пригодной для утоления жажды и мытья. Не рекомендовали брать воду из Патриарших прудов. Загрязнение коснулось и Москвы-реки: в районе Новоспасского моста «…нельзя допустить устройство купален… так как у субъектов с чувствительной кожей вода эта может вызвать экзему»[178].
А как обстояли дела с пищей и напитками? Пробы изделий с завода Мухина показали, что там изготавливают зачастую испорченный, водянистый мед, в готовый продукт подмешивают патоку. В доставленном на станцию черном хлебе обнаружили 0,5 % песка. От проверки не отвертелись даже московские продавцы мороженого. Продукт оказался достойного качества, несмотря на «незначительное количество… частиц глины, соломы и дерева».
Сливочное масло, доставленное из сети магазинов Чичкина, оказалось превосходным, а вот его конкуренту со Сретенки не повезло: продукт имел прогорклый и «салистый» запах. Всего в 1903 году специалисты взяли 298 проб масла. 128 образцов оказались фальсифицированными и содержали значительную примесь растительного жира, маргарина и даже неочищенного сала. Один ловкач по фамилии Гиппиус умудрялся покупать дешевую икру кеты, наскоро сдабривал черным красителем и продавал как дорогую паюсную.
«Надували» москвичей старательно и артистично, о чем пишут исследователи А. Руга и В. Кокорев. В ходу был обвес «с походом», когда товар отправлялся на весы с легким броском, и стрелка замирала на несколько большем показателе. Приказчик незаметно срезал маленькую часть взвешенного, покупатель оставался с носом. «С походом» продавать, на брюки себе в день заработаешь!» – шутили торговцы. Был обвес «на бумажку», когда использовали большое количество тяжелой упаковки, отнимавшей значительную долю веса. «На бумажку» идет крупа, ветчина или колбаса высший сорт по ценам…» Обвес «на путешествие» практиковался, когда зазевавшегося покупателя отправляли в кассу для оплаты товара, а купец уже озвучивал горожанину готовые показатели. В ходу были гири меньшего веса и плохой свет в магазине, когда никаких стрелок не разглядишь. Сорта дорогого мяса часто подменялись дешевыми, такая операция носила название «сделать радугу».
Центром московского лукавства, несомненно, была Сухаревка. Любой товар дышал здесь ветхостью и ненадежностью. Сами москвичи понимали, что на площади и в тесном сплетении окрестных переулков высок риск получить некачественный товар, но упорно продолжали искать «пятаков на грош». «Покупатель необходимого являлся сюда с последним рублем, зная, что здесь можно дешево купить, и в большинстве случаев его надували. Недаром говорили о платье, мебели и прочем: «Сухаревской работы!» – свидетельствует Владимир Гиляровский. Картонные сапоги служили своему хозяину до первой лужи, дюжина штанов, купленных по выгодной цене, превращалась в груду тряпья, годящегося лишь для мытья полов.
Покупатели отвечали продавцам полной взаимностью. Чтобы проворачивать свои темные дела, мошенники не гнушались даже передовым техническим изобретением – телефоном. В ноябре 1909 года в колониальном магазине Лучева раздался звонок. Хозяина попросили принести товар в квартиру важного полицейского чиновника. Курьер отнес продукты к правоохранителю, растерянная хозяйка приняла их со словами: «Мы не заказывали…» Через несколько минут в дверь постучался любезный господин: «Вам по ошибке занесли кулек из лавки». Естественно, жена полицейского тут же отдала ранее доставленные товары. На следующий день чиновник получил квитанцию. Пришлось расплачиваться по счету.
Из «Мюра и Мерилиза» в 1905 году «увели» роскошный персидский ковер стоимостью 250 рублей. Характерно, что кража произошла во время «дешевки», дореволюционного аналога распродаж. Примерно тогда же прилично одетая дама попыталась вынести в своем ридикюле елочные украшения. Газеты накануне нового, 1912 года с ужасом сообщали: «Задержано сыскной полицией много «профессионалов»: только в одном магазине Мюра и Мерилиза было арестовано в один день 20 «карманников». На рождественских праздниках усиленно работают и взломщики, обкрадывающие магазины».
Театральная площадь с новым торговым пассажем «Мюр и Мерилиз»
Из магазинов воровали самые причудливые вещи – непромокаемые пальто, церковную утварь. В большинстве случаев товар прятали под одеждой. В Петроверигском переулке в 1904 году задержали очередного умельца, который с помощью долота вскрыл двери магазина «Либава» и вынес коробки со шпротами. В ноябре 1901 года воришки взломали дверь магазина Семеновича на Тверской и вынесли пять ящиков с дорогими фруктами. На замечание сторожа – куда, мол, товар несете – молодцы ответили: «Вестимо, в Английский клуб, хозяин приказал». Охранник не стал препятствовать мошенникам – в начале XX века Английский клуб, хоть и оказался в плену бонвиванов и картежников, сохранял лоск александровской поры.
В 1910 году до драки дошло выяснение отношений в магазине «Кахетия», который находился в Камергерском переулке. Доверенные Коваров и Бункин обнажили кулаки. «Во время счетов с доверенным магазина Коваровым между ними произошла ссора, Бункин, схватив с прилавка графин, бросил его в окно магазина. Разбив стекло, графин вылетел на улицу, попав в прохожих. Звон битых стекол и крики внутри магазина собрали толпу народа. Порядок был восстановлен полицией. Бункин объяснил, что вынужден был пустить в окно графином, чтобы призвать этим на помощь, так как Коваров бил его счетами и на него набросились также с целью избиения другие служащие».
Хватало и происшествий с «террористическим» душком. В 1909 году в меховом магазине Эптингтона нашли чугунный шар. «Служащий в испуге бросился в сторону и заявил хозяину о том, что в мехах спрятана бомба. Сбежались соседи. Явилась полиция. Перенесение бомбы в охранное отделение было обставлено всевозможными предосторожностями. В охранном отделении осмотрели бомбу и нашли, что это не бомба, а простой чугунный подвесок!»
Павел Бурышкин с удивлением отмечает, что в русской литературе XIX века нет положительного образа купца. И у Островского, и у Гоголя под торговцами всегда скрываются или пройдохи, или «темные люди». Не самые лучшие благостные образы выводит и перо Некрасова:
В синем кафтане почтенный лабазник,
Толстый, присядистый, красный как медь,
Едет подрядчик по линии в праздник,
Едет работы свои посмотреть.
Праздный народ расступается чинно,
Пот отирает купчина с лица,
И говорит, подбоченясь картинно:
«Ладно ништо… Молодца… Молодца»…
В одной из басен Крылова купец дает наставления своему преемнику: «Торгуй по-моему, так будешь не в накладе». Как мы выяснили, в XIX веке и продавцы, и покупатели одинаково промышляли уловками и обманом.
Но рынки продолжали манить москвичей. В верхние пределы Замоскворечья москвичи отправлялись за продуктами. На Болотной площади в XIX веке располагался ягодный торг, здесь степенные женщины покупали сырье для зимних заготовок. «Варка варенья была отрадным временем хозяек; как только ягоды появлялись в Москве, то хозяйки спокойствия не имели: вставали в два часа утра, отправлялись на ягодный рынок, находившийся на Болотной площади, куда подмосковные ягодники, помещики и крестьяне привозили на возах ягоды в решетах. 2–3 часа утра считались самыми выгодными для покупки ягод, так как в это время являлись на рынок представители крупных конфектных фабрик со своими приказчиками и закупали нужное им количество ягод и устанавливали на них цену. С оставшимся количеством непроданных ягод продавцы спешили скорее развязаться и были принуждены с некоторой уступкой продавать маклакам, которые и поднимали цену на ягоды и брали с явившихся на рынок позднее дороже», – писал Николай Варенцов. Вишней славились Воробьевы горы, малина поступала из Царицына, огородами и садами хвастались жители Коломенского, Нагатина, Выхина, бескрайнего подмосковного юга. Ценился мелкий крыжовник, который шел исключительно на варенье. Часто москвичи покупали так много ягод, что для их перевозки домой приходилось нанимать извозчика.
В конце февраля – начале марта столица готовилась истово соблюдать религиозные предписания и воздерживаться от мясного. На берегах Москвы-реки между Большим Каменным и Устьинским мостом разворачивался рынок, в длину он занимал несколько километров. Сюда москвичи отправлялись за продуктами к постному столу. Главным товаром считались грибы. Так описывал местную торговлю И. А. Слонов: «В санях на старых рваных рогожах лежат во множестве эти продукты, между саней длинными рядами стоят большие грязные деревянные кадки с солеными и отварными грибами, которые покупатели вылавливают для пробы прямо пальцами и, откусив гриб, кидают остаток прямо в кадку. Далее расположены палатки с черносливом, изюмом, пастилою, клюквой, ситцем, с глиняными горшками, деревянными ведрами, ушатами и другими хозяйственными предметами».