В музей поступает коллекция подлинных египетских сокровищ известного востоковеда В. С. Голенищева. «Это собрание, заключающее в себе свыше 6000 предметов, приобрело себе почетную известность в среде европейских и американских музеев, как единственная частная коллекция этого рода, созданная со специальным знанием дела, с затратою больших материальных средств богатым человеком – путем его 30-летних исканий на неистощимой почве Древнего Египта, где русский египтолог Голенищев уже давно приобрел себе известность одного из авторитетных знатоков восточных языков и древностей, истории египетских письмен и памятников египетского искусства и быта».
Постоянно росла посещаемость Третьяковки: каждый день в галерею приходило от 500 до 700 человек, за год желающих прикоснуться к русскому искусству набралась 201 тысяча. Галерея Павла Михайловича и Сергея Михайловича стала непременным компонентом ученических экскурсий. В 1913 году попечителем галереи стал И. Э. Грабарь, а в числе членов совета значился Р. И. Клейн. В штате учреждения числились хранитель и его помощник, два старших и 28 младших служителей, 1 горничная, 4 дворника, 1 слесарь, 3 истопника, 3 ночных сторожа.
На протяжении 1913 года в галерею поступило 30 новых картин, в том числе работы Сомова, Сурикова, Коровина, Бенуа, Нестерова. В списке расходов значится «реставрация картины Репина», на операцию по восстановлению полотна ушло 2500 рублей. Общие затраты на содержание галереи и жалованье служащих составляли 78,5 тысячи рублей[191].
С изделиями народного промысла горожане знакомились в Кустарном музее губернского земства. Вход в учреждение был бесплатным. Игрушки, резные шкатулки, шкафы давали представление о той мощной когорте ремесленников, которая еще сохранилась в Подмосковье. Однажды в музей заглянул П. А. Столыпин, отправлявшийся на Дальний Восток: «Прямо с вокзала Столыпин проехал в земский музей, где был встречен председателем губернской управы Н. Ф. Рихтером и попечителем музея С. Т. Морозовым. Последний давал объяснения, указав, что музей, главным образом, содействует местным кустарным промыслам, но что теперь к музею начинает тяготеть вся кустарная Россия. Столыпин очень подробно все осматривал, все его очень удовлетворило».
Свой «музеум» существовал и при Строгановском художественном училище. Художественно-промышленный музей носил имя Александра II. Три отдела – русский, иностранный и восточный – влекли живописцев, работавших здесь с натуры над предметами старины. Резьба по дереву, медная чеканка, рукописные книги… Здесь же хранили коллекцию умершего коммерсанта К. С. Попова, включавшую материалы по искусству Дальнего Востока, Китая и Японии.
Музей Прикладных знаний, или Политехнический, поражал своим протяженным фасадом. В среду и в субботу в музей можно было попасть за 15 копеек, в остальные дни – бесплатно. Большая аудитория и две малые служили площадками для чтения публичных лекций. Школьникам рассказывали о китобойном промысле, о производстве крахмала и хлопка, об устройстве железнодорожных мостов.
Зоологический музей Московского университета, основанный еще в 1791 году как «кабинет натуральной истории», в 1902 году перевели в новое здание на Большой Никитской. Дом возводил архитектор К. М. Быковский, в 1890-е годы претворивший в жизнь удивительный проект по созданию медицинского кластера на Девичьем поле. Посетителей пускали бесплатно, правда, в холодное время брали 5 копеек за гардероб.
Высшее образование становится доступным для большинства рабочих и представителей низших слоев после открытия Московского городского народного университета. Офицер, меценат, золотопромышленник Альфонс Леонович Шанявский вздумал открыть учебное заведение, в котором не играли бы решающей роли материальный достаток, политические взгляды, половая принадлежность слушателей. А. Л. Шанявский отмечал в одном из писем к министру народного просвещения: «Несомненно, нам нужно как можно больше умных образованных людей, – в них вся наша сила и все наше спасение, и в недостатке их – причина всех наших бед и несчастий и того прискорбного положения, в котором очутилась ныне Россия… В 1885 году я пробыл почти год в Японии, при мне шла ее кипучая работа по обучению и образованию народа во всех сферах деятельности, и теперь мне пришлось быть свидетелем японского торжества и нашей полной несостоятельности»[192]. Летом 1905 года Шанявский дарит городу собственный дом на Арбате, чтобы открыть в нем университет.
Предполагалось принимать лиц от 16 лет, не смотреть при этом на национальность и веру. Преподавать могли не только ученые со степенью, но и «лица, составившие себе имя в литературе». Народный университет давал слушателям редкостную свободу – они сами составляли гибкий список лекций для посещения, не сдавали экзаменов. За обучение платили от 30 до 45 рублей в те годы, когда средний московский студент существовал на 25–30 рублей в месяц. Казалось, необыкновенный размах свободы привел бы к появлению в аудиториях случайных лиц? Ничего подобного! «…Процент ничего не делающих лиц слишком ничтожен и падает главным образом на тех случайных… лиц из состоятельных классов, которые бывают в университете ради развлечения, чтобы послушать знаменитых профессоров». Власти смотрели на новое заведение с опаской. В. М. Пуришкевич говорил: «Народный университет – большое благо, но это есть палка о двух концах, и мы твердо должны помнить это».
Университет позволял слушателям совмещать работу с учебой. В 1911/12 учебном году 72 % студентов вынуждены были подрабатывать посторонними заработками. На лекции оставалось пять-шесть часов в день. На третьем году существования университета слушателей было 924, на четвертом – уже 1756, а затем перевалило за 3–4 тысячи.
В 1910-е годы университет Шанявского получает прекрасное здание на Миусской площади. Здесь, в тихих районах бывших ямских слобод, формировался новый центр городской жизни, возводились ремесленные и промышленные училища, поднялся археологический институт. В 1911 году из Московского университета со скандалом ушли десятки лучших преподавателей, и детище Шанявского получило первоклассных профессоров. Здесь читали лекции и вели семинары Ю. Готье, М. Богословский, К. Тимирязев, А. Кизеветтер, А. Фортунатов, А. Эйхенвальд, С. Чаплыгин, Ф. Кокошкин, А. Чаянов, В. Брюсов, В. Вернадский. В народный университет заглядывали студенты Московского университета, возрожденных Высших женских курсов. Около четверти слушателей приезжали из глухой провинции – в залах и коридорах встречались уроженцы Иркутской, Томской, Забайкальской губерний. «…Нарядная дама, поклонница модного Юлия Айхенвальда, читавшего историю русской литературы XIX века, и деревенский парень в поддевке, скромно одетые курсистки, стройные горцы, латыши, украинцы, сибиряки. Бывали тут два бурята с кирпичным румянцем узкоглазых плоских лиц»[193]. В аудиториях мелькали и седые головы: больше полусотни «студентов» разменяли шестой десяток!
Два курса в университете осилил и главный национальный поэт XX века Сергей Есенин. Парень с Рязанщины настолько вошел во вкус городской жизни, что сообщал родным: «Больше никуда никогда не поеду, кроме Питера и Москвы». Один из однокурсников Есенина свидетельствовал: «Лекции известных профессоров по литературе, осмотр сокровищ русского искусства Третьяковской галереи, интересные знакомства и беседы с шанявцами старших курсов, спектакли Художественного театра – все это так ново и необычно для меня, юноши из тихой провинциальной Пензы, где только мечталось о Москве и казалось, что эта мечта никогда не будет явью»[194].
В 1912 году Первопрестольная вместе со всей страной пышно отмечает 100-летие победы в Отечественной войне. Р. И. Клейн перекинул через Москву-реку Бородинский мост, украшенный гранитными обелисками в память о войне с Наполеоном. Художник Ф. А. Рубо пишет гигантскую панораму, изображавшую Бородинское сражение. Первоначально живописный аттракцион разместили в специальном павильоне рядом с Чистыми прудами. Энтузиастами собирались ценные экспонаты столетней давности, открылась для посетителей Кутузовская изба в Филях. Газеты писали: «…Народ настоятельно нуждается в оживлении интереса к своему прошлому, и юбилейный год дает прекрасную возможность для того, чтобы хоть на одно мгновение воскресить в памяти серых миллионов героический, национальный подвиг, объединивший Русскую землю от дворца до бедной избы»[195]. Изыскали средства на издание массовой брошюры, увидевшей свет тиражом 2 миллиона экземпляров.
К юбилею Отечественной войны власти задумали найти если не ветеранов, то хотя бы живых свидетелей тех событий во всех приграничных губерниях. Над подобными операциями по поиску совсем уж древних стариков смеялся А. И. Куприн в рассказе «Тень Наполеона»: «…Показывали мне этих Мафусаилов, и – черт! – ни один никуда не годится. Или врут, как лошади, или ничего не помнят, черти! Но как же, черт возьми, мне без них быть. Ведь для них же – черт! – уже медали чеканятся на монетном дворе! Сделайте милость, ваше превосходительство, выручайте! На вас одного надежда. Ведь в вашей Сморгони Наполеон пробыл несколько дней. Может быть, на ваше счастье, найдутся здесь два-три таких глубоких – черт! – старца, которые еще, черт бы их побрал, сохранили хоть маленький остаток памяти». Слова уездного исправника живо описывают ревностную исполнительность властей: «Ваше превосходительство, для вас хоть из-под земли вырою. Не извольте беспокоиться. Самых замечательных стариканов доставлю. Они у меня не только Наполеона, а самого Петра Великого вспомнят!»
В итоге к августу удалось найти 14 непосредственных участников военных действий. Самому старшему из них стукнуло 122 года. Впоследствии, после ряда критических заметок в прессе, старикам назначили годовые пенсии от 300 рублей до 600 рублей. Основные торжества развернулись на Бородинском поле. Губернатор Джунковский за неделю до празднества переехал из Москвы в район Можайска вместе с канцелярией, оставив в Первопрестольной только вице-губернатора.