о и умеющего ценить прелести женского ума и женской улыбки».
«Желаю выйти замуж, дам любовь и счастье тому, кто устроит мне жизнь с комфортом. Желательно за пожилого от 45 до 80 лет. Я молода, 25 лет, интересна, интеллигентна, недавно живу в Москве».
VIIКак искали национальный стиль
Город – всегда диалог прошлого с настоящим.
…Русский народ – это по самой натуре своей, по всем привычкам своим – народ плотников, а не народ каменщиков.
Каждый климат, каждый народ, каждый возраст обладает особым стилем, который соответствует особым потребностям или удовлетворяет особые цели.
В конце XIX века российское общество заново открывает для себя допетровскую Русь. Многие испытывают живой интерес к тому, как жили наши предки пять столетий назад. Сергей Соловьев с ежегодными томами «Истории России» продолжает процесс, начатый Карамзиным, общество обнаруживает, что отечественная история так же упоительна, как греческая, римская, французская. Иван Забелин обращается к теме домашнего быта русских царей и цариц. В 1903 году Николай II, отказавшись от европейской одежды, облачается в «выходной наряд царя Алексея Михайловича» и активно позирует фотографам. Образы канувшей России активно обыгрываются в театральной афише, этикетке, рекламе, красавец-богатырь смотрит на прохожих с красочного плаката галош «Треугольник».
Черпать вдохновение в седой древности пытались и раньше, но делали это с рядом искажений и ошибок. Славянским богом любви вплоть до XIX века упорно считался Лель. При строительстве Синодальной типографии на Никольской использовали готические мотивы, искренне считая, что налаживают связь с ушедшей Русью. В 1840-е годы пришла эпоха салонных баталий западников и славянофилов. Последние пытались время от времени носить русское платье, о чем с некоторым умилением писал в «Былом и думах» А. И. Герцен: «Во всей России, кроме славянофилов, никто не носит мурмолок… Аксаков оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персианина, как рассказывал, шутя, Чаадаев».
Николай II и Александра Федоровна на крыше Большого Кремлевского дворца
Созревавший в Москве русско-византийский стиль вызывал у Герцена лишь оторопь: «Без веры и без особых обстоятельств трудно было создать что-нибудь живое; все новые церкви дышали натяжкой, лицемерием, анахронизмом, как пятиглавые судки с луковками, вместо пробок, на индо-византийский манер, которые строит Николай с Тоном». Со времен Екатерины русские правители грезили Константинополем, мечтали водрузить на Айя-Софию православный крест. Обращение к византийской теме не кажется случайным.
В 1850-е годы в дальнем конце Москвы появилась броская избушка. Этот выразительный памятник русского деревянного зодчества сейчас прячется на не самой примечательной Погодинской улице, застроенной в основном больничными сооружениями. Здесь, на окраине Девичьего поля, свою усадьбу держал известный историк Михаил Петрович Погодин (1800–1875), «любомудр» в юности и собиратель «древлехранилища» в зрелом возрасте. «Нет в Москве ни единого из старых, ни молодых коренных обывателей, кто бы не знал на Девичьем поле длинного тенистого сада, русской избы и дома под зеленой крышей, кто бы не сказал, что это оседлость Михаила Петровича Погодина».
Собственно, именно в этой избе он хранил старинные иконы, старопечатные книги, оружие, рукописи, монеты и медали. Богатейшая коллекция была приобретена казной за огромную сумму. «Между тем явились завистники и просто праздные болтуны, которые трубили везде, что Погодину заплачена чересчур большая сумма; что все это старое, ничего не стоящее тряпье. Кто поверит, что к этой фаланге пустых болтунов и невежд с маленькими средствами присоединился также один очень богатый человек… граф Андрей Федорович Ростопчин: и ему было завидно, что полтораста тысяч верных казенных денег употреблены так глупо, достались… бывшему его мужику, который не сумеет с ними надлежащим образом обойтиться, а не ему, барину, знавшему лучше всякого другого, как и где их пристроить!»[200]
Погодинская изба
В «избушку» заглядывали Ю. В. Самарин и А. С. Хомяков. Хозяин представлялся своим гостям весьма остроумно: «Михаил Петров сын Погодин, чином генерал, званием бытописатель, по охоте старины любитель, по месту жительства посадский человек на Девичьем поле, куда, когда кому угодно, милости прошу»[201]. М. П. Погодин отличался бережливостью: если ему нужно было написать письмо приятелю, состоящее из двух строчек, он долго копался в старых бумагах, пока не находил клочок нужного размера. Впрочем, иногда и Погодин бросал деньги на ветер. Он «…даже рискнул однажды положить серьезный капитал на неверное предприятие (80 000 р.): на копание золота в Сибири, и все эти денежки, как говорится, «закопал».
Собственный дом историк умудрился сделать манифестом, о чем размышляет В. А. Глазычев: «Рубленная из бревен изба на каменном фундаменте, три окна на фасаде по первому этажу, остекленная балконная дверь горницы на втором этаже, широкие доски с мелкой просечной резьбой, включая «полотенца», подвешенные к высокой кровле перед фасадом, – это был едва ли не скандал. Совсем рядом с дворянскими особняками Пречистенки и Остоженки, с их оштукатуренными «каменными» фасадами, приставными декоративными портиками и гипсовыми рельефами возникло нечто принципиальное им чуждое. Выглядело это так, как если бы на бал, где все во фраках и мундирах, посмел прийти некто в чистенькой мужицкой поддевке».
На рубеже веков у историков было уже весьма полное представление о древнерусской жизни: стремительными темпами развивалась археология, вводились в оборот новые источники, собирались и издавались сборники сказок, песен, фольклора. Н. С. Тихонравов в 1861 году публикует «Житие протопопа Аввакума». Публика открывает дивный язык автобиографии непокорного раскольника. Множатся переводы «Слова о полку Игореве». К теме допетровской Руси обратились композиторы – возникли «Жизнь за царя», «Князь Игорь», «Борис Годунов», «Садко», «Снегурочка». В 1870-е годы молодежь идет в народ. Архитектура не могла оставаться в стороне от происходящего. Камень, будучи безмолвным, впитывает атмосферу эпохи, отражает социально-экономические процессы, вкусы и нравы общества. Этот стиль называют по-разному – «ложнорусский», «неорусский», «псевдорусский». Он, конечно, не являлся точной копией древнего зодчества, заимствовал у него некоторые черты, но при этом использовал новейшие строительные материалы и передовую технику XIX–XX веков.
О возрождении истинно народной архитектуры мечтал критик Владимир Стасов, считавший барокко и классицизм несостоятельными: «Как мало цветочная, кондитерская, расслабленная архитектура пудры и фижм соответствовала настроению задавленного, замученного, одураченного высшими сословиями народа и энергических его заступников»[202].
Официальной, казенно-холодной архитектуре Николая I и его протеже Константина Тона Стасов противопоставляет нарождающуюся архитектуру, тесно связанную с передвижниками. «Это было нечто вроде «хождения в народ», воцарения мужика в зодчестве»[203]. Алексей Боголюбов писал в «Записках моряка-художника»: «Россия ждёт, как она дождалась Пушкина и Лермонтова и в живописи Александра Иванова, гениального зодчего, который двинул бы снова эту прелесть и создал бы настоящий русский стиль! Но не петухов и коньков и не полотенчатое кружево на зданиях с пестрыми красками нам нужно, которыми так восхищается В. В. Стасов».
Начальный период развития нового стиля называют «ропетовщиной» от имени И. П. Петрова, взявшего псевдоним Ропет, возводившего отечественный павильон на Всемирной выставке 1878 года в Париже. «Многие иностранные художественные критики печатно называли тогда постройки Ропета лучшим и самобытнейшим архитектурным созданием целой всемирной выставки. Даже оригинальная шведская (тоже деревянная) архитектура должна была уступить первенство нашему своеобразному и поразительно изящному народному дворцу»[204]. Кстати, начинал Ропет с проектирования деревянной мебели.
Отнюдь не камень станет основой интерьера в «русском» стиле. Так происходило возвращение к основам основ, когда Москва была городком небольшим, деревянным и часто страдала от пожаров. Средневековые обыватели не любили камня и считали его уделом двух категорий – монахов, смирявших плоть, и преступников, сидевших в узких каменных мешках.
Архитектор Лев Владимирович Даль, сын известного филолога, в 1875–1877 годах совершает путешествие по Волге и Олонецкой губернии, он занимается обмером памятников деревянного зодчества, зарисовывает их. Русские архитекторы в 1860—1880-х годах негласно делились на «почвенников» и «археологов». Первым был важен дух постройки, следование славянофильской традиции, вторых пленяла академическая точность форм.
В начале 1870-х годов Анатолий Мамонтов заказал архитектору Виктору Гартману типографию в «русском» стиле. Зодчий блестяще справился с указанием. Е. И. Кириченко уподобляет фасады дома в Леонтьевском переулке «роскошному восточному ковру, хотя незатейливый мотив его узора подражает перевитой веревкой русской рогожке и мотивам вышивки». В 1860-х годах В. А. Гартман помогал скульптору Микешину в работе над памятником «Тысячелетие России». Архитектор умер рано, в возрасте 39 лет. Одним из основоположников псевдорусского стиля справедливо восхищался И. Е. Репин: «Когда читал о Гартмане, просто у меня душа разгорелась; захотелось ехать в Москву, в Россию, изучать нашу архитектуру и старую жизнь; целый вечер потом чертил я эскизы из русской истории, из былин и даже из песен. Вообще никогда еще не посещало меня такое множество всевозможных сюжетов: так и лезут в голову, спать не дают».