Да, блистательный полет российской художественной мысли был насильно прерван войной и революцией. От осмысления прошлого мастера искусства обратились к поиску контуров будущего. Москва, до революции воспевавшая формы русских теремков, стала испытательным полигоном для авангарда. Но и сейчас жемчужины «русского стиля», спрятанные в переулках, собираются в единое ожерелье. «Вопрос о полихромии в архитектуре, так еще яростно оспариваемый у нас, давным-давно решен в России: здесь золотят, серебрят, красят здания во все цвета без особой заботы о так называемом хорошем вкусе и строгости стиля, о которых кричат псевдоклассики. Ведь совершенно очевидно, что греки наносили различную окраску на свои здания, даже на статуи. На Западе архитектура обречена на белесо-серые, нейтрально-желтые и грязно-белые тона. Здешняя же архитектура более чем что-либо другое веселит глаз», – писал после посещения Москвы Теофиль Готье.
ЧТО СОВЕТУЮТ ПОСМОТРЕТЬ В ДОПЕТРОВСКОЙ МОСКВЕ
Об архитектуре Москвы на рубеже веков писали чрезвычайно много; наши соотечественники учились ценить то, что находится у них перед глазами. Мы пролистали наиболее авторитетные дореволюционные путеводители.
Чтобы понять, как формировалась московская строительная школа, впитавшая владимиро-суздальские, псковские, итальянские традиции, следует для начала отправиться в Кремль. Первым делом – собор Спаса-на-Бору, самый древний в городе (увы, был снесен в советское время). Потом – итальянский Успенский собор и детища псковской школы, церковь Ризоположения и Благовещенский собор. Грановитая, Золотая палаты, Архангельский собор. Далее по хронологии следуют храмы в Дьякове и Коломенском, Покровский собор на Красной площади, колокольня Ивана Великого, Теремной дворец, церковь Рождества Богородицы в Путинках. Знакомясь с 1670-ми годами, советуют церковь Николы в Хамовниках и собор в царской усадьбе Измайлово. Среди гражданского зодчества допетровской поры выделяют палаты Юсуповых и оставшиеся здания Печатного двора.
VIIIКак обрели главного поэта
Не представляю Пушкина без падающего снега,
бронзового Пушкина, что в плащ укрыт.
Когда снежинки белые закружатся с неба,
мне кажется, что бронза тихо звенит.
Не представляю родины без этого звона.
В сердце ее он успел врасти,
как его поношенный сюртук зеленый,
железная трость и перо – в горсти…
По Пушкинской площади плещут страсти,
трамвайные жаворонки, грех и смех…
Да не суетитесь вы! Не в этом счастье.
Александр Сергеич помнит про всех.
Только нам огоньками сверкая,
Только наш он, московский вечерний апрель,
Взрослым – улица, нам же Тверская —
Полувзрослых сердец колыбель.
Одним из главных символов Москвы справедливо считается памятник А. С. Пушкину, ранее украшавший Тверской бульвар и «переехавший» на место Страстного монастыря в советские годы. Сталин часто развлекался переносом скульптур – в 1931 году к собору Василия Блаженного переехали Минин и Пожарский, в 1952 году печального Гоголя заменит выполненный по всем канонам социалистического реализма сатирик с огнем обличения в глазах. «Незримая всевластная рука переставляла памятники, как шахматные фигуры, а иные из них вовсе сбрасывала с доски», – писал Валентин Катаев. В советское время памятник иронично называли «Пампушем на Твербуле». «Памятник Пушкина был и моя первая пространственная мера: от Никитских ворот до памятника Пушкина – верста», – писала Марина Цветаева. Поэтесса всегда добавляла, что в детстве гуляла «не у Пушкина, а у Памятник-Пушкина».
Пушкинский праздник 1937 года имел необыкновенный размах, но позже появится печальный анекдот: мол, и в 1837-м, и в 1937-м главного национального поэта все равно бы расстреляли. Однако довольно пышные торжества в честь поэта проходили и до революции. В 1880 году Москва сделала первую попытку приблизить образ Пушкина к народу и увидеть в классике человека. Были живы свидетели той поры, вполне здравствовали все четверо детей Александра Сергеевича. Любовь Москвы избирательна и непостоянна, но Пушкину Первопрестольная отплатила благодарностью сполна.
К простому народу «солнце русской поэзии» (выражение, кстати, ввел Аполлон Григорьев) пробивалось трудно. Тиражи книг во второй половине XIX века не превышали 2–3 тысяч экземпляров. Ко времени создания московского памятника труды Пушкина стали библиографической редкостью, за них порой давали тройную цену. В 1887 году как раз истекал срок действия прав родственников поэта на гонорары от его сочинений.
Обычно наследники получали отчисления в течение 25 лет, но для близких Пушкина сделали исключение, увеличив этот срок в два раза – до 50 лет. Иван Сытин отважился выпустить десятитомное собрание сочинений русского классика небывалым тиражом в 100 тысяч экземпляров. Издание стоило очень дешево, всего 80 копеек. К тому же Сытин отказался от роскошного переплета. Сердито и доступно!
Памятник Пушкину на Тверском бульваре
Алексей Суворин издал свои «Сочинения Пушкина» тиражом 15 тысяч экземпляров, но за фундаментальное собрание пушкинских строк просил почти в два раза больше – 1 рубль 50 копеек. Книжные магазины в дни продаж напоминали осажденные крепости, вал покупателей не прекращался. Однако даже в начале XX века главного русского поэта узнавали не везде. На вопрос одного французского журналиста о том, знает ли он Пушкина, крестьянин ответил: «Нет, барин, это, должно, не нашей волости»[216].
Обитатели Святых Гор не могли объяснить всеобщее оживление по случаю пушкинских торжеств: «Что же это, святой, что ли, новый? Почему назначен к нему на могилу господский съезд?» Самые «образованные» давали иные версии: «Слышать-то слышал, да не очень понял: ведь он не святой был, а вот его празднуют; должно быть, богатырь».
Улицы Первопрестольной столетие назад украшали чуть больше десятка памятников, в начале же XXI века количество монументов в городе перевалило за 3000. До революции Москва готовилась к чествованию своих героев основательно, без излишней спешки. Деньги на памятник собирали долго, с 1860-х годов. Деятельное участие в сборе принял лицеист Яков Грот. В итоге пушкинская «кубышка» разбухла до 106 тысяч рублей. Работу над монументом поручили скульптору Александру Опекушину, бывшему крепостному, ярославскому крестьянину. Он выполнил больше тридцати разных моделей, пока не определился с тем образом задумчивого гения, который мы созерцаем сейчас.
Памятник открыли только с третьей попытки: рабочие не успели к годовщине лицейского праздника 19 октября 1879 года, потом пришлось отложить праздничные мероприятия из-за траура по умершей жене Александра II. 6 июня 1880 года Москва наконец-то смогла полюбоваться фигурой Пушкина. Из Петербурга по случаю торжеств отправился специальный поезд с дешевыми билетами, заполненный поклонниками поэта.
О редкой атмосфере всеобщего братства писал адвокат А. Ф. Кони: «В поезде оказался некто Мюнстер, знавший наизусть почти все стихотворения Пушкина и прекрасно их декламировавший. Когда смерклось, он согласился прочесть некоторые из них. Весть об этом облетела поезд, и вскоре в длинном вагоне первого класса на откинутых креслах и на полу разместились чуть не все ехавшие. Короткая летняя ночь прошла в благоговейном слушании «Фауста», «Скупого рыцаря», отрывков из «Медного всадника», писем и объяснений Онегина и Татьяны, «Египетских ночей», диалога между Моцартом и Сальери»[217].
Погода стояла пасмурная, но это не помешало всеобщему ликованию. Памятник окружили восемью фонарями с лампами Яблочкова. Звонили колокола Страстного монастыря, хор исполнял «Славься» Михаила Глинки. Когда с Пушкина сбросили саван, сквозь тучи показался робкий солнечный луч.
«Выдвинув несколько вперед левую ногу и заложив правую руку за жилет (левая со шляпой позади), стоит он в плаще, слегка накинутом на плечи, в глубокой задумчивости, мечтательно устремив вдаль свои глаза. Пьедестал памятника сделан из сердобольского гранита темно-серого и темно-красного цветов, прекрасно гармонирующих с бронзовой фигурой…»[218] И. С. Аксаков захлебывался от восторга: «Как хотите, а воздвижение памятника Пушкину среди Москвы при таком не только общественном, но официальном торжестве – это победа духа над плотью, силы и ума и таланта над великою, грубою силою, общественного мнения над правительственною оценкою, до сих пор удостоивавшею только военные заслуги своей признательности. Это великий факт в истории нашего самосознания»[219]. Ораторы склоняли имя поэта на все лады, что вызвало усмешку Глеба Успенского: «Привязанные, точно веревкой, к великому имени Пушкина, они сумели-таки поутомить внимание слушателей, под конец торжеств начавших даже чувствовать некоторую оскомину от ежемгновенного повторения «Пушкин», «Пушкина», «Пушкину»!.. И чего-чего только не говорилось о нем! Он сказочный богатырь, Илья Муромец, да, пожалуй, чуть ли даже и не Соловей-разбойник!»
Борис Акунин обыграл возведение монумента в повести «Смерть Ахиллеса». Появившийся в Москве после долгого отсутствия Эраст Фандорин не узнал великого поэта: «– А кому это на б-бульваре памятник поставили? Неужто лорду Байрону? – Пушкин это, Александр Сергеич, – укоризненно обернулся возница».
Когда-то назначались встречи «у Пампуша на Твербуле»
Визиты поэту наносила и Марина Цветаева: «Потому что мне нравилось, что уходим мы или приходим, а он – всегда стоит. Под снегом, под летящими листьями, в заре, в синеве, в мутном молоке зимы – всегда стоит. Наших богов иногда, хоть редко, но переставляли. Наших богов, под Рождество и под Пасху, тряпкой обмахивали. Этого же мыли дожди и сушили ветра. Этот – всегда стоял». В 1880 году свое произведение к пушкинским стопам положил Александр Фет: