IXНиколай Алексеев
Покойный Алексеев оставил неизгладимый след блестящего общественного деятеля. Это был яркий метеор на тусклом, пасмурном небе нашей общественной жизни.
Поход купечества во власть в 1870–1880-е годы не выглядел чем-то из ряда вон выходящим; представители торгового сословия избирались в Московскую городскую думу, боролись за пост городского головы. Купцы были хваткими, мобильными, не забывали, что и сами когда-то вышли из народных низов, поэтому чувствовали ответственность перед обществом. Но никого так не любила и не оплакивала Первопрестольная, как Николая Алексеева, занимавшего важнейший для Москвы пост городского головы на рубеже 1880—1890-х годов.
Портрет Н.А. Алексеева
Алексеевы относились к числу самых уважаемых купеческих семейств. Их предки вышли из Ярославской губернии, а один из основателей династии, Алексей Петрович (1724–1775), был женат всего лишь на дочери конюха графа Шереметева, хотя и числился в списках московского купечества[223].
В XIX веке кипучая деятельность Алексеевых сосредоточилась в текстильной отрасли: у них были огромные хлопкоочистительные заводы, прядильни, шерстомойни. Постепенно появился и канительный завод, производивший тонкую золотую проволоку. Труд, труд, тяжелый труд на протяжении целого века, чуть-чуть хитрости и решительности – таков рецепт успеха большинства купеческих семейств.
В русской литературе XIX века так и не возникло положительного образа российского предпринимателя: все, от Гоголя до Островского, смеялись над ним. Ф. И. Шаляпин со стыдом признавался, что «…российский мужичок, вырвавшись из деревни смолоду, начинает сколачивать свое благополучие будущего купца или промышленника в Москве. Он торгует сбитнем на Хитровом рынке, продает пирожки на лотках, льет конопляное масло на гречишники, весело выкрикивает свой товаришко и косым глазком хитро наблюдает за стежками жизни, как и что зашито и что к чему как пришито… А там, глядь, у него уже и лавочка или заводик. А потом, поди, он уже 1-й гильдии купец. Подождите – его старший сынок первый покупает Гогенов, первый покупает Пикассо, первый везет в Москву Матисса. А мы, просвещенные, смотрим со скверно разинутыми ртами на всех непонятных еще нам Матиссов, Мане и Ренуаров и гнусаво-критически говорим: «Самодур…» А самодуры тем временем потихонечку накопили чудесные сокровища искусства, создали галереи, музеи, первоклассные театры, настроили больниц и приютов на всю Москву…»
Николай Алексеев жил в Леонтьевском переулке, а в доме напротив в советское время квартировал его двоюродный брат, ставший впоследствии известным театральным режиссером, Константин Сергеевич Алексеев (Станиславский). Родившийся в 1852 году Николай получил образование дома, впитывал ощущение перемен и с ранних лет начал интересоваться общественным устройством. Уже с 18 лет отец привлекал сына к управлению семейными активами. Матерью Николая была представительница рода Бостанжогло, носительница греческой крови.
Б. Н. Чичерин, тоже пытавший счастья на посту городского головы, говорил об Алексееве: «Он соединил в себе хитрость и утонченность грека с разнузданностью русской натуры». Двадцати пяти лет от роду Николай Александрович работал в уездном и губернском земстве, впоследствии занимался организацией промышленной выставки, коронационных торжеств 1883 года, участвовал в работе общества «Красный Крест». На рубеже 1870—1880-х годов Алексеев тянулся к искусству, дружил с Чайковским и Рубинштейном, участвовал в делах Российского музыкального общества.
Свои первые шаги в Московской городской думе он делает под одобрительным наставничеством С. М. Третьякова, который говорил об Алексееве: «Не нам чета». В 1885 году предприимчивый купец после очередной серии выборов становится городским головой. На новом поприще Алексеев вступает в антагонизм с генерал-губернатором В. А. Долгоруковым. Последний ценил тишь и благодать, а Николай Александрович развернул кипучую деятельность на поле муниципального хозяйства.
Говорят, что Алексеев пустил о Долгорукове обидный анекдот. Когда в Москву пожаловал шведский правитель, Владимир Андреевич, желая польстить королю соседней державы, произнес: «Секеретс тендзтикор, утан свафель ох фосфор, едансмот утанс плэн». Подобный текст печатали на каждой коробке спичек шведского производства. Король наверняка был тронут широтой распространения его родного языка.
Впрочем, Алексееву удалось подсидеть Долгорукова: в 1891 году старику дали отставку. Другой его враг, И. И. Шаховской, «Катилина думской оппозиции», постоянно кичился своим княжеским происхождением и обращал внимание на купеческие корни Н. А. Алексеева. Чтобы сбить спесь с противника, Николай Александрович шуточно, но демонстративно обращался к нему «гласный Шаховский», намеренно произнося фамилию аристократа на плебейский манер. На одной из карикатур Алексеев постоянно прерывает напыщенную и витиеватую речь Шаховского в пользу приютов: «Город, как пеликан, питающий кровью своею птенцов своих…»
Взяток Алексеев не брал – к чему борзые щенки, если сам богат безмерно? Николай Александрович отказался и от жалованья, составлявшего 12 тысяч рублей в год. Алексеев стремился разграничить хозяйственную деятельность и политические игрища. Заседания думы при нем были короткими, любителей демагогии городской голова не любил и ставил в жесткие рамки.
«Начнет, бывало, человек об ассенизации, перескочит к принципам самоуправления, а кончит недоумением, почему слон не родился из яйца», – вот таких речей Алексеев на дух не переносил. Согласных он просил сидеть, не согласных с решением – вставать. Б. Н. Чичерин охарактеризовал участие Алексеева в жизни города как «…самовластие на общественном поле». Завсегдатай думских собраний В. И. Герье вспоминал, что Алексеев «…по образованию… не стоял высоко. В обращении с людьми был резок и иногда даже дерзок».
Если гласные отвергали предлагаемый Алексеевым проект, тот не церемонился с народными избранниками: «Я нахожу, что предложение необходимо привести в исполнение, а если господа гласные отвергнут его, то заявляю, что оно будет произведено из моих личных средств».
Однажды Алексеев узнал, что председатель Московского сиротского суда получает в три раза меньше средней кухарки, 3 рубля 27 копеек. Жалованье установили еще при матушке Екатерине, и на протяжении XIX века оно не менялось. Служащие суда откровенно вымогали взятки, намекая на свое нищенское существование. О дальнейшем пишет Н. Д. Телешов: «Всю эту нелепость вскрыл городской голова Н. А. Алексеев. Его сообщение в Думе о порядках в Сиротском суде вызвало и смех и стыд. В дальнейшем он водворил там порядок, а чтобы не было прежних злоупотреблений, увеличил жалованье служащим в сорок раз».
Если и был у сферы московского городского хозяйства золотой век, то приходился он как раз на рубеж 1880—1890-х годов. Конечно, Алексеев принялся переворачивать горы не от хорошей жизни – в Москве чувствовался недостаток канализации, соответствующего водопровода, системы уборки улиц.
Столь необходимую для существования огромного мегаполиса влагу решили добыть из уже разведанных Мытищинских источников. Изыскания показывали, что ежедневно местные ключи могут дарить городу до 3 миллионов ведер воды. Московские власти боялись истощения драгоценных источников, в 1889 году образовали специальную комиссию «для окончательного решения вопроса о возможности получить требное количество воды из верхних подпочвенных горизонтов»[224].
116 километров труб нового Мытищинского водопровода проложили в 1890—1892-м годах «…В Мытищах, в двух верстах от станции Ярославской железной дороги, была сооружена водоподъемная станция. Вода поднималась… из колодцев, заложенных на глубине 15 сажен, в машинное здание. Отсюда по трубам она поступала в Алексеевский резервуар, построенный на водоподъемной станции близ села Алексеевское, в двух верстах от Крестовской заставы. Отсюда вода перекачивается в водонапорные резервуары, заключенные в двух Крестовских башнях, а из этих башен с высоты 14 сажен над уровнем земли, вода поступает самотеком в городскую сеть труб»[225]. Работами занимались И. Ф. Рерберг, А. П. Забаев, Н. П. Зимин и К. Г. Дункер.
Город получил дополнительно 1,25 миллиона ведер воды в сутки, а все сооружение обошлось почти в 6 миллионов рублей. Денег не хватало, и Николай Алексеев частично профинансировал строительство водопровода. После «алексеевской» реконструкции в иные дни в Москву поступало до 4 миллионов ведер воды. На личные деньги Николая Александровича были возведены Крестовские башни, ставшие на пятьдесят лет одним из символов Москвы. Творением архитектора М. К. Геппенера любовался всякий прибывающий в город со стороны Сергиева Посада. На ажурном мостике даже закрепили иконы, путников приветствовали образы святого Георгия и икона «Живоносный источник».
Комплекс городских боен
Геппенер использовал при украшении башен популярный на рубеже XIX–XX веков «тарусский мрамор», а общий вид строения выполнил в стилистике краснокирпичной эклектики, тяготеющей к псевдорусскому стилю. На торжественное открытие водопровода пожаловал великий князь Сергей Александрович. Участники праздника, согласно меню парадного завтрака, лакомились вальдшнепами, дупелями, тетеревами и трюфелевым соусом. Оркестр исполнял произведения Глинки, Чайковского, Даргомыжского.
С 1896 года в одной из Крестовских башен некоторое время работал музей городского хозяйства Москвы. Романтичные силуэты башен-близнецов мешали советскому градостроительному катку: в 1939 году творение Геппенера было снесено при расширении Ярославского шоссе в сторону Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Москва лишилась одного из чудесных памятников промышленной архитектуры, не только завораживающего взгляд, но и служившего на благо коммунальной системы: в 1903 году средний горожанин получал 2,7 ведра воды в сутки. За 100 ведер воды брали 12 копеек.