ораторы». На протяжении всех думских сроков Герье неизменно занимал место в первом ряду. Пять раз гласным думы становился юрист Сергей Муромцев. Он обращался к коллегам со словами: «…Мой уважаемый оппонент, достоуважаемый гласный!»
Зал заседаний Московской городской думы
Гиляровский в «Москве и москвичах» вспоминает о существовании думы считаное количество раз: гласные обсуждали санитарное состояние лавок Охотного Ряда, возможность пускать женщин на верхнюю площадку конки и проекты метро. Выборы влекли и простых горожан, неравнодушных к законотворческому процессу.
Так, избираться в число гласных изъявлял желание даже поэт Валерий Брюсов: «Он страстною, неестественною любовью любил заседать, в особенности – председательствовать. Заседая – священнодействовал. Резолюция, поправка, голосование, устав, пункт, параграф – эти слова нежили его слух. Открывать заседание, закрывать заседание, предоставлять слово, лишать слова «дискреционною властью председателя», звонить в колокольчик, интимно склоняться к секретарю, прося «занести в протокол», – все это было для него наслаждение, «театр для себя», предвкушение грядущих двух строк в истории литературы… В конце девяностых или в начале девятисотых годов он, декадент, прославленный эпатированием буржуа, любящий только то, что «порочно» и «странно», – вздумал, в качестве домовладельца, баллотироваться в гласные городской думы тех времен! В качестве председателя дирекции Литературно-Художественного Кружка часами совещался с буфетчиком на тему о завтрашнем дежурном блюде»[236].
Число избирателей составляло ничтожный процент населения Москвы: в выборах 1889 года приняли участие 23 671 человек, а в кампании 1893 года – 6260 человек. В 1904 году численность жителей давно перевалила за миллион, а в выборах имели право участвовать всего 8817 человек – 0,8 % населения.
Многие из них не являлись на участки в день голосования, явка колебалась на уровне 30–40 %, так что реально Московскую городскую думу выбирало от полутора до трех тысяч человек. На рубеже XIX–XX веков в выборах активнее всего участвовали домовладельцы – они составляли до 90 % избирателей. Чтобы преодолеть имущественный ценз и получить право голоса, горожане начали активно скупать дешевые деревянные дома на окраине. Так поступил известный правовед-либерал Борис Чичерин.
Кто же активнее всего ходил на участки? На первом месте стояли купцы и почетные граждане, за ними шли дворяне и чиновники, мещане и рабочие, крестьяне и ямщики. Постепенно росло число представителей низших городских слоев, которые получили право голоса благодаря покупке недвижимости. Около 2 % избирателей, кстати, были неграмотными.
В начале XX века из 4563 избирателей высшее образование получили 475, среднее – 620, низшее – 1200, домашнее – 1393. Совсем не знающих грамоты насчитали 183 человека. На участках голосовали с помощью специальных шаров, которые опускали в белое либо черное отделение ящика. Белый цвет означал «за», черный – «против», поэтому о кандидатах-неудачниках говорили: прокатили, мол, на вороных. Иногда происходили курьезные случаи: «Бывали и такие простецы, которые, получив шар, отходили на некоторое расстояние от баллотировочного ящика и, прицелившись, бросали шар в дырку. Пускай сам скатится куда Бог велит». Уровень гражданской сознательности и политической грамотности, как мы видим, был невысоким.
Если в Западной Европе политическими клубами становились кофейни, то в России взволнованные группы горожан накануне выборов собирались в трактирах. Кандидаты играли на корыстных интересах избирателей: «Уж ты, Иван Трофимович, поддержи, шарик-то свой положи мне направо. А я уж, когда буду в Думе, непременно переулочек к твоему дому вымощу».
Избиратель мог проголосовать и за близкого человека по доверенности. Один купец, которому супруга доверила выбор, решил никого не обижать и первый шар опустил в левое отделение ящика, а второй в правое. Банщик Малышев из Мещанской части страстно хотел быть избранным в состав органа и вещал своим сторонникам: «Прошу вас, господа почтенные, изберите меня в Градскую Думу гласным, чтобы при отлучке из дому мог сказать жене, что уезжаю, мол, в Думу, дела опчественные решать». В некоторых случаях избиратели обращались к будущим гласным с конкретными наказами. В 1909 году жители нынешних улиц Верхней и Нижней Масловки жаловались, что осенью грязь в районе Бутырок настолько портит дорогу, что покойников приходится переносить через заборы, минуя проезжую часть.
Выборы объявлялись закрытыми, когда последние избиратели покидали участок. Конкурирующие группировки старались продлить часы работы участка, ожидая наплыва активных сторонников. Лидеры партий и движений обычно голосовали последними, в отличие от нынешних кампаний, когда медийные лица появляются на участке в первой половине дня и улыбаются перед камерами.
На выборах 1893 года в Москве действовало три избирательных участка, а в кампании 1904 года – целых шесть. Каждый участок давал гласных со своим характерным отпечатком: в районе Арбата и Пречистенки преобладали профессура, интеллигенция, а Замоскворечье давило купечеством и буржуазией. За три недели до выборов на территории каждого из участков начинали работать специальные собрания. Они занимались составлением предварительного списка кандидатов.
Старались сделать так, чтобы на каждую букву алфавита приходился как минимум один кандидат. На предвыборных собраниях в ходе жарких дискуссий ставили на первый план 30–35 фамилий кандидатов, которых избиратели хотели видеть в думе. Таким образом, обладавшие правом голоса могли «продвинуть» своего кандидата. Избиратели должны были заранее брать входные билеты на выборы. Кстати, участников предвыборных собраний потчевали бесплатным чаем и бутербродами.
Что касается фигуры городского головы, то согласно Городовому положению 1862 и 1870 годов им мог стать представитель любого сословия, обладавший капиталом минимум в 15 000 рублей и достигший 30-летнего возраста. Городской голова выбирался из двух кандидатов и потом утверждался императором. В 1892 году положение ужесточили: отныне городской голова назначался государем по представлению министра внутренних дел, гласные думы могли лишь представить двух кандидатов на вакантную должность.
Николай Иванович Астров, к 1917 году занявший пост городского головы, долго работал в думе и знал все ее странности и особенности. На должность секретаря его пригласили в 1897 году, а гласным избрали в 1903-м. Первоначально сопротивляясь своему назначению и намекая на купеческий характер думы, Астров нарвался на проповедь: «Ты будешь там не один. Там Николка Щепкин. Горяченек он. Но способный, талантливый. А Московская Дума, вот она какая! Какие у нее были головы! Орлы! Черкасский, Чичерин! Иди, иди. Князю Голицыну нужна помощь. Он хороший, но слабый».
Николай Щепкин в 1890–1900-е годы последовательно развивал мысль о развитии городского бюджета на основе создания муниципальных предприятий. При нем власти выкупили давно устаревшую конку, а все доходы от ее деятельности направили на московские нужды. В этих устремлениях Щепкину способствовал князь В. М. Голицын, бывший с 1897 по 1905 год городским головой.
Купеческую партию в думе в 1890-е годы возглавлял Н. А. Найденов. Многие даже называли его политику «диктатурой». «Выражение глаз заменяло ему интонации. Казалось, его не столько слушали, сколько были прикованы к его глазам. Он говорил, а глаза его свидетельствовали, что он не допускает возражений. Зависевшее от него московское купечество беспрекословно выполняло его приказания»[237]. Гласные из купечества уже отличаются двойственностью – дети закончили университет, бывали в Европе, отцы пока еще лелеют Русь и берегут бороды. Многие династии не выходили из состава думы в течение целых поколений – Бахрушины, Гучковы, Вишняковы, Абрикосовы…
К выстроенным по всем правилам логики речам московские гласные часто оставались холодны. Речи прославленных юристов Плевако и Шубинского не имели в думе успеха. А какой-нибудь посланец Рогожской части, сыпавший просторечными словечками, окраинным юморком, часто получал обратную связь в виде одобрительной ухмылки. Кое-кто желал блеснуть образованностью и попадал в конфузную историю. Один представитель Лефортовской части горячо проповедовал необходимость канализации в своем районе, но вместо «экскременты» говорил «эксперименты», а вместо «канализационные» – «колониционные». Некоторые из стариков просили у должностных лиц «уедиенцию» вместо «аудиенции». Стало быть, уединиться и с глазу на глаз поговорить.
Но все же тон в думе задавали гласные интеллигентного толка, знавшие, в какую сторону надобно повернуть руль городского самоуправления. В их число входили В. И. Герье, В. М. Духовской, П. Г. Виноградов, В. М. Пржевальский, Л. Н. Сумбул, Н. Н. Перепелкин, С. А. Муромцев. Доклады последнего называли «шедеврами юридического построения». Муромцев вносил в довольно закоснелый орган элементы английского парламента и открыто заявлял, что хотел бы набраться управленческого опыта не только на примере Москвы, но и всей России в целом.
Правда, однажды Муромцев испытал конфуз. Он захотел добавить ясности в хаотичный мир московских коровников. Профессор не предлагал перестраивать скотные дворы по европейским образцам, он всего лишь требовал света, чистоты и соблюдения элементарных санитарных норм. Владельцы буренок со всех окраин Москвы взволновались и донесли свое консервативное «мнение» до гласных из простого народа: мол, никаких нововведений нам не надо! Законопроект был назван «социалистическим» и забыт.
Долго и мучительно дума обсуждала вопрос о запрете резиновых шин на экипажах и пролетках. Гласный Ф. Ф. Воскресенский констатировал: «Третий год мы обсуждаем этот вопрос, откладываем, и в результате публика все-таки окачивается грязью. Такое безобразие, которое практикуется в Москве, вряд ли где допустимо. Все проходящие, едущие окачиваются грязью с головы до ног, фасады домов портятся, были случаи заболевания от того, что попадала грязь в глаза…» Целое десятилетие носились с проектом специальных устройств, но закончилось все полным крахом: «Шины с приспособлениями, казалось, разбрызгивали грязь еще усерднее, чем шины без приспособлений».