Дом Ярошенко, принадлежавший дочери архангельского гражданского губернатора, не отставал по количеству упоминаний в криминальной хронике. «15 июня в одной из ночлежных квартир дома Ярошенко, на Хитровской площади, кр. Егор Гречухин, 32 лет, поссорился со своей сожительницей, кр. Натальей Шегрышевой и всадил ей в бок вилку по самую рукоятку. Шегрышеву отправили в Яузскую больницу», – ужасался «Московский листок» в 1907 году. «27 мая в 1 часу пополуночи, ночевавший в одной из ночлежных квартир дома Ярошенко в Хитровском переулке, кр. Владимир Николаев Эбергетидов увидел страшный сон и, спросонья, выпрыгнул из окна второго этажа во двор, причем тяжко расшибся, получив перелом правой ноги. Пострадавшего отвезли в Яузскую больницу», – писала газета тремя годами ранее. С крестьянина Сурова обитатели дома Ярошенко сняли пиджак и сапоги.
Жители Хитровки старались не промышлять в ближних районах: могли свистнуть белье с веревки, корзинку с провизией, но большее – ни-ни. Своеобразный договор о ненападении позволял даже местным жителям руководствоваться немудреной философией «Всем давать жить надо». Обитатели трущоб иногда проявляли рыцарственное отношение к хорошим знакомым, о чем пишет Гиляровский в «Москве газетной»: «Любезность ко мне обитателей притонов даже раз выразилась так: осенью был пожар на Грачевке, на котором я присутствовал. Когда я стал в редакции писать заметку, то хватился часов и цепочки с именным брелоком: в давке и суматохе их стащили у меня. Часы – подарок отца… Ну – украли так украли. Каково же было удивление, когда на другой день утром жена, вынимая газеты из ящика у двери, нашла в нем часы с цепочкой, завернутые в бумагу! При часах грамотно написанная записка: «Стырено по ошибке, не знали, что ваши, получите с извинением». А сверху написано: «В.А. Гиляровскому».
В историческом ландшафте Хитрова рынка появился на свет композитор Александр Скрябин. Тоже, получается, хитрованец по рождению… Типичный обитатель Хитровки рисуется завсегдатаем «Каторги» с папироской в зубах и хитрым прищуром. За душой – сам черт. Однако и среди трущоб попадались умилительные памятники живого воплощения души человеческой.
В 1910 году хитрованец Голубцов предложил установить на площади памятник Льву Николаевичу Толстому. Оборванец принес и проект монумента, выполненный в красках: «Постановка памятника Л. Н. Толстому на площади Хитрова рынка, по мнению хитровца, духовно обновит бедный, обиженный народ. И тогда рынок этот не будут обегать, а будут почитать, потому что на нем памятник просветителю народа. И площадь надо переименовать, назвав ее Толстовской. Автор проекта предлагает изобразить Л. Н. Толстого на памятнике босого, с непокрытой головой, в рубахе, подпоясанного веревкой. В левой руке Евангелие, а правая простерта к народу, как бы утешая его. Фигура Л. Н. Толстого должна быть поставлена на громадный металлический монумент, изображающий собой земной шар. Внутри этого шара должно быть сделано отопление, чтобы зимой в холода хитровцы могли греться у памятника. «В живых Лев Николаевич грел сердца людей. А после его смерти его памятник будет греть холодных и голодных». Об эпопее с памятником писала газета «Утро России».
Лев Толстой испытывал к Хитровке живой интерес. «Когда я говорил про эту городскую нищету с городскими жителями, мне всегда говорили: «О! это еще ничего – все то, что вы видели. А вы пройдите на Хитров рынок и в тамошние ночлежные дома. Там вы увидите настоящую «золотую роту». Один шутник говорил мне, что это теперь уже не рота, а золотой полк: так их много стало. Шутник был прав, но он бы был еще справедливее, если бы сказал, что этих людей теперь в Москве не рота и не полк, а их целая армия, думаю, около 50 тысяч. Городские старожилы, когда говорили мне про городскую нищету, всегда говорили это с некоторым удовольствием, как бы гордясь передо мной тем, что они знают это»[243].
Писатель задавался вопросом, почему его знакомые мужики пилят дрова на Воробьевых горах за 40 копеек в день, а десятки тысяч рабочих рук прозябают в бедности и холоде на Хитровке. Толстой дошел до Ляпинского ночлежного дома в Трехсвятительском переулке и встретил нескольких работяг без паспорта. У них украли все вещи, и они вынуждены были ждать полицейской облавы, чтобы попасть в острог и наконец-то быть высланными из Москвы. Старик попросил у Толстого стакан сбитня, тот не отказал, в итоге литератора окружили ночлежники: «Я роздал все, что у меня было. Денег у меня было немного: что-то около 20 рублей, и я с толпою вместе вошел в ночлежный дом. Ночлежный дом огромный. Он состоит из четырех отделений. В верхних этажах – мужские, в нижних – женские. Сначала я вошел в женское; большая комната вся занята койками, похожими на койки 3-го класса железных дорог. Койки расположены в два этажа – наверху и внизу. Женщины, странные, оборванные, в одних платьях, старые и молодые, входили и занимали места, которые внизу, которые наверху. Некоторые старые крестились и поминали того, кто устроил этот приют, некоторые смеялись и ругались. Я прошел наверх. Там также размещались мужчины; между ними я увидал одного из тех, которым я давал деньги. Увидав его, мне вдруг стало ужасно стыдно, и я поспешил уйти».
Толстой по натуре был человеком чрезвычайно впечатлительным. Посещение мясных боен вызвало в нем тягу к вегетарианству, а скромный визит в ночлежный дом заставит задуматься о положении всех убогих на Руси. Классик предложит свой вариант решения проблемы в одной из статей 1882 года: «Приди один человек в сумерки к Ляпинскому ночлежному дому, когда 1000 человек раздетых и голодных ждут на морозе впуска в дом, и постарайся этот один человек помочь им, и у него сердце обольется кровью, и он с отчаянием и злобой на людей убежит оттуда; а придите на эту тысячу человек еще тысяча человек с желанием помочь, и дело окажется легким и радостным. Пускай механики придумывают машину, как приподнять тяжесть, давящую нас, – это хорошее дело, но пока они не выдумали, давайте мы по-дурацки, по-мужицки, по-крестьянски, по-христиански налегнем народом – не поднимем ли? Дружней, братцы, разом!»[244]
Нищий на московской улице
Встречались на Хитровке и «подшибалы», спившиеся, когда-то бывшие дельными рабочие, подрабатывавшие посменно в некоторых типографиях. «Многие мелкие типографии даже жили подшибалами, но и крупные иногда не брезговали пользоваться их дешевым трудом. Богатая типография Левенсона, находившаяся до пожара в собственном огромнейшем доме на Петровке, была всегда переполнена подшибалами. Лучшие из них получали 50 копеек в день, причем эти деньги им платились в два раза: 30 копеек в полдень, а вечером остальные 20, чтобы не запили днем. Расходовались эти деньги подшибалами так: 8 копеек сотка водки, 3 – хлеб, 10 – в «пырку», так звались харчевни, где за пятак наливали чашку щей и на 4 копейки или каши с постным маслом, или тушеной картошки; иные ухитрялись еще из этого отрывать на махорку. Вечером меню было более сокращенным, из которого пятак оставлялся на ночлег в доме Ярошенко на Хитровом рынке, где в двух квартирах ютились специально подшибалы».
Пестрое московское дно засасывало людей поистине необычных. Так, в 1912 году в одной из ночлежек обнаружился темнокожий. «Среди обитателей Хитрова рынка на этих днях появился новый крайне оригинальный ночлежник, еще не бывалый на памяти старожилов… Новый обитатель дна – уже немолодой негр. «Черный человек», как его прозвали на дне, пользуется симпатиями босяков. Откуда явился негр, никому не известно, говорит он по-русски очень плохо, но русскую водку пьет колоссальными количествами. Зарабатывает негр плетением различных корзиночек, рогожных мешочков и т. п., а также исполнением перед хитрованцами какого-то неимоверно-бурного и дикого танца, который приводит ночлежников в неподдельный восторг».
Что держало в Москве десятки тысяч невостребованных рабочих? Жгучая нищета, беспросветность существования, отсутствие перспектив и стабильности. Иной и рад был отправиться на Волгу, в Питер, на юг, к морю, но и там умножал бы армию безработных. «Я московский, сорок сороков, кобыла без подков, Хитровка, Петровка, пустая бадья, хитровский я! Чем держусь, ни прежде не ведал, ни теперь не узнал. Думаю, только Москвой и держусь. Москва крепка, Москва сила, Москва сердцу мила»[245].
Кое-кто находил в описании трущоб своеобразную поэзию. «Зарозовеют в тумане многоцветные купола Василия Блаженного; помолодеет на короткий миг покрытый мохом Никола на Курьих ножках; заиграет солнце на вышках кремлевских башен… А на другом конце города, – велика, широка Москва, всё вместит, всё объемлет, – за другими оградами, рогатками и заставами, от хмельного тяжелого, бредового сна и проснется на жестких нарах по-иному жуткий, темный и преступный мир, тот самый Хитров рынок, который никем не воспет, хотя и весьма прославлен…» – с восхищением и ностальгией вспоминал Дон-Аминадо в сборнике 1954 года «Поезд на третьем пути».
Завсегдатаи трущоб очень тонко реагировали на изменение политического лексикона. Вот что говорит о хитровских настроениях фундаментальное издание «Москва в ее прошлом и настоящем»: «По словам аборигенов, теперь на Хитровке стало строже и нет прежнего простора, а когда-то это был идейный и деловой центр для темного люда всей России… В наше время, по словам хитровских старожилов, Хитровка безусловно переживает полосу упадка, и хитровские интеллигенты объясняют это «результатом реакции, давящей страну…» Шел год 1912-й.
В 1900–1910 годы московские гласные неоднократно возвращались к обсуждению проблем Хитрова рынка. «К сожалению, Хитров рынок имеет также значение рынка труда, так как к нему стекаются все чернорабочие, местные и иногородние, в поисках работы. Этот материально необеспеченный и малоустойчивый элемент быстро подпадает под влияние коренных хитровских обывателей… О санитарном состоянии помещений Хитрова рынка можно судить по тому, что в момент переписи 120 ночлежных квартир этого рынка, нормально рассчитанных на 2 500 мест, в них обнаружено было 4928 ночлежников…» Предлагалось запретить содержание ночлежных домов внутри Садового кольца, ужесточить санитарные требования к владельцам частных помещений. Но гласные прекрасно понимали, что такие меры только усугубят проблемы – преступность уйдет в пригороды. Существование Хитровки было своеобразным «общественным договором» – город «выделил» несколько кварталов под криминальный район, зато полиция понимала, где искать всех мало-мальски важных преступников.