. Мечтательные и мистически настроенные архитекторы существовали всегда (например, В. И. Баженов, А. Л. Витберг), но царство Кекушева, объемное, дивное, по-настоящему Тридевятое, раскинулось на компактном участке Москвы и позволяет погрузиться в свои глубины за пару дней.
Впрочем, К. С. Петров-Водкин, учившийся своему ремеслу в конце 1890-х годов, разбивает всю мистическую составляющую, описывая будни дома на Мясницкой, где готовили новую смену русских зодчих: «Архитекторы работали в верхнем этаже. Они отличались костюмами и развязностью в обращении с нами. «Мастерами резиновых шин» звали их живописцы: будут-де побрызгивать они на нас, пеших, грязью. Действительно, со второго курса они пристраивались к делу, курили «Зефир» и обедали в «Баварии». «Черт меня побери, не перейти ли мне на архитектуру?» – скажет иной раз поколебленный живописью товарищ. «Иди (имярек)! Курятник губернатору выстроишь, медаль заработаешь, на купчихе женишься…» – ответит ему товарищ… Говоря по совести, отношение наше к ним потому было таким, что ничем архитекторы нас не радовали с верхушки: отмывки, промывки замусленных акварелью проектов классического репертуара, а на улицах мы видели осуществленными работы их учителей вроде Ярославского вокзала и купеческих особняков в «медвежьем стиле Средневековья» – так прозвали мы морозовский особняк. Скульпторы были ближе к нам, они тоже непосредственно производили вещи и тоже, как и мы, большого спроса на себя не имели. Правда, у них была лучшая увязка с архитекторами. Задумает строитель, для желающего отличиться купца, фигуры сверхъестественные на фасаде поставить и, чтоб подешевле обошлось, пригласит молодого скульптора старшего курса для выполнения. И начнут тогда архитектор с купцом из юноши жилы вытягивать: и то не так, и этак плохо, а чтоб было здорово! Запивал обычно молодой скульптор с горя. Пил ведь когда-то Коненков горькую, и, я уверен, не без этой причины».
Общественное мнение
Художественная среда относилась к всеобщему увлечению новым стилем неоднозначно. Самой жесткой «пощечиной» модерну считается стихотворный отзыв В. Я. Брюсова, написанный в 1909 году. Поэт обращается к старой Москве, потерявшей на рубеже веков свою идентичность:
Но изменилось всё! Ты стала, в буйстве злобы,
Всё сокрушать, спеша очиститься от скверн,
На месте флигельков восстали небоскребы,
И всюду запестрел бесстыдный стиль – модерн…
В. В. Стасов, представитель старой школы, не нашел в модерне свежих черт: «Архитектурное декадентство точно так же не дало ничего нового, глубокого и высокого по содержанию, но так же ничего характерного и изящного по форме»[252]. М. Михайлов в журнале «Искусство строительное и декоративное» обвинил новый стиль в оторванности от российских реалий: «У нас, в России, он еще переживает полосу заимствования, пошлого кривляния и полной обособленности от народного и характерно русского»[253]. Полная смена приоритетов по схеме «изнутри-наружу» вызвала горестное замечание в журнале «Зодчий»: «Мысль о новом стиле привита публике мебелью и обоями».
За новое искусство шли жаркие баталии: «Веяния эти встречают у нас как страстных сторонников, так и яростных противников. Согласно такому разделению, одни рассматривают новое направление как упадок искусства (декадентство), а другие как новейшую форму рационализма»[254]. Модерну были созвучны нотки романтизма и отрешенности, он гармонировал с общественными настроениями рубежа XIX–XX веков, когда в обществе царила атмосфера «…ожидания, чувство великих канунов, мессианской тоски и томления, вера в возможность духовного преображения жизни…»
Модерн стал последним выражением безмятежной эпохи рубежа XIX–XX веков. Дремлющие особнячки заставляют вспомнить литературные альманахи, французские булки, балы, вышитые подушечки и прочий арсенал «взбесившейся барыньки». После первой русской революции и войны с Японией прежнее положение империи уже не казалось таким прочным. В воздухе пахло грозой. Назревала катастрофа. После первых общественных волнений архитекторы перешли к респектабельной и сдержанной неоклассике. «В этой-то страшной свободе духа, в этой способности внезапно отрываться от почвы, от быта, истории, сжигать все свои корабли, ломать все свое прошлое во имя неизвестного будущего, – в этой произвольной беспочвенности и заключается одна из глубочайших особенностей русского духа. Нас очень трудно сдвинуть; но раз мы сдвинулись, мы доходим во всем, в добре и зле, в истине и лжи, в мудрости и безумии, до крайности», – сокрушается Дмитрий Мережковский в «Грядущем хаме». Сергей Дягилев тоже предвидел скорый крах прежней системы: «Мы живем в страшную пору перелома; мы осуждены умереть, чтобы дать воспрянуть новой культуре, которая возьмет от нас то, что останется от нашей усталой мудрости. Это говорит история, то же подтверждает эстетика. Мы свидетели величайшего исторического момента итогов и концов во имя новой неведомой культуры, которая нами возникнет, но и нас же отметет. А потому без страха и неверья я поднимаю бокал за разрушение стен прекрасных дворцов так же, как и за новые заветы новой эстетики». Зрела новая, поначалу разрушительная сила, готовая смело и громко сказать: мир хижинам, война дворцам. Красота в очередной раз не смогла спасти мир.
XVМангуст по кличке Сволочь
Среднерусские просторы, увы, не отличаются теплым климатом и обилием солнца, поэтому о бегемотах и крокодилах московская детвора знала только понаслышке. Львы, выполненные крепостными мастерами в XVIII–XIX веках, часто напоминают плоскомордых собак, ведь животных из тропических стран скульпторы лицезрели на гравюрах и картинках. Хотя первый слон в Московии появился еще в XVI веке! Его преподнес Ивану Грозному правитель Аравии. Диковинный зверь обитал внутри Алевизова рва и, говорят, был настолько ученым, что мог становиться перед хозяином на колени.
А простой московский обыватель получил возможность окинуть взглядом удивительные творения природы только во второй половине XIX века. В 1864 году в районе Пресненских прудов был открыт зоологический сад. Наш зоопарк начинался как типично научный проект. Императорское общество акклиматизации животных и растений поддержало проекты К. Ф. Рулье и А. П. Богданова. «Скоро зоологические сады составят необходимое условие высшего преподавания, сделаются не ученой роскошью, как теперь, но насущною потребностью, подобно зоологическим музеям и кабинетам естественной истории». Московский зоосад стал вторым в империи после Казанского. Животных, как водится, собирали всем миром. Архитектор С. П. Кампиони, занимавшийся с 1863 года обустройством территории, привез «живые подарки» из Парижа. Контр-адмирал Иван Бутаков доставил любопытные экземпляры из Австралии. В Белоруссии спешно ловили зубров, росомах и бобров. Александр II не остался в стороне и подарил зоосаду слона. Из полярных широт прибыли нерпы и олени. К моменту открытия удалось собрать около 300 животных[255].
А. П. Чехов пишет об отношении публики к зоосаду: «Она иначе не называет его, как «кладбищем животных». Воняет, животные дохнут с голода, дирекция отдает своих волков за деньги на волчьи садки, зимою холодно, а летом по ночам гремит музыка, трещат ракеты, шумят пьяные и мешают спать зверям, которые еще не околели с голода… В ответ дирекция настойчиво уверяет, что бедная обстановка сада, жалкий и случайный состав его животных, мизерность и неряшливость их содержания – это одно, а «научная» и «ученая» деятельность стоящего во главе сада кружка зоологов – это другое»[256].
Многие научные затеи так и остались нереализованными. Трупы животных не вскрывались из-за недостатка спирта, не хватало персонала. К. А. Тимирязев в конце 1880-х годов отправился в крестовый поход против злоупотреблений в московском зоопарке и выпускает брошюру «Пародия науки».
Чехов приводит выдержки из «Дневника» зоологического сада, который, по-видимому, вели директор В. В. Попов и основатель сада А. П. Богданов: «17-го сентября 1878 года. Дразнил зверей молодой человек. 17-го сентября. Дразнили зверей трое пьяных. 1-го октября. Дразнили зверей посетители. 8-го октября. Дразнил зверей офицер. 15-го октября. Дразнил зверей кадет. 17-го октября. Дразнил зверей посетитель в чуйке… 4-го марта 1879 года. Дразнил зверей господин в поддевке. 8-го марта. Дразнил зверей посетитель с дамой… 2-го февраля. Праздник. Дразнили… животных: тура – за рога, куланов и зебра – за морду, зайцев тыкали руками… 8-го. Одна госпожа предлагала купить для зверей тухлых гусей. 11-го. Господин в собольей шубе бодался с козлом через перегородку… Генваря 26-го. Ночью кто-то из однокопытных кашлял; за темнотою нельзя было разобрать, кто. Октября 13-го. Офицер с женою… и дочерью был в отделе аквариев; дочь уронила палку и перебила аквариум. Служитель просил или подождать, или пожаловать в контору, но офицер, пригрозив служителю дать в рожу, ушел».
Антон Павлович, впрочем, в 1892 году отправил в зоопарк ручного мангуста по кличке Сволочь, о чем свидетельствуют бумаги писателя: «В прошлом году я привез с о. Цейлона самца-мангуса… Животное совершенно здорово и бодро. Уезжая надолго из Москвы и не имея возможности взять его с собой, я покорнейше прошу Правление принять от меня этого зверька и прислать за ним сегодня или завтра. Самый лучший способ доставки – небольшая корзинка с крышкой и одеяло. Животное ручное. Кормил я его мясом, рыбой и яйцами». Животное доставляло Антону Павловичу много хлопот – рвало обои, а однажды убежало из дому на 18 дней.
Журналисты постоянно высмеивали бедность коллекции, утверждали, что Московскому аквариуму даст фору даже порядочная лужица. Чехов пишет о печальных реалиях 1883 года: «За все лето ни одного посетителя! Оправдываются люди тем, что в саду, мол, все зверье от голода передохло. Это резонно, но только отчасти. Передохло, но не все… Нет слонов, тигров, львов, хамелеонов, но зато есть прекрасные экземпляры мелких животных. Есть желтая собачонка, принадлежащая кустодиям. Есть блохи, которых на досуге ловят жены сторожей. Есть мухи, воробьи, пауки, инфузории…»