«Полиция! У кого из русских граждан не закипает гневом сердце при одном только этом слове? Кто хоть раз в жизни своей не сталкивался с полицейским произволом и самовластием? Кто не страдал от обид, оскорблений и злоупотреблений, причиненных полицией, уверенной в своей безнаказанности! Полиция избивала русских людей по участкам, в сырых и холодных арестантских помещениях. Переломанные ребра, кровоподтеки – вот с чем обыкновенно уходил обыватель из участка». Такими словами начинает анонимный автор свой небольшой трактат «Наша полиция», изданный в 1906 году. Далее следуют характерные для рубежа XIX–XX веков обвинения во взяточничестве, покровительстве над богатыми, активном использовании шпиков, шпионов и провокаторов.
Какими же силами обладала московская полиция? В 1881 году штат сотрудников был установлен на уровне 2350 человек. «Справочная книга для чинов полиции» помогает разобраться со структурным разделением штата московских полицейских, высочайше утвержденного 5 мая 1881 года и дополненного 24 мая 1893 года. В органах правопорядка числилось 3 полицмейстера, 41 участковый пристав, 41 старший и 21 младший помощник пристава, 41 письмоводитель участковых приставов и 40 помощников письмоводителей. Полицейская стража включала в себя 204 околоточных надзирателя и 1400 городовых. Полицейский резерв состоял из одного начальника, 10 чиновников резерва, одного фельдфебеля-писца, 150 городовых. В 1902 году штат значительно увеличили вышестоящими указаниями – до 2962 человек. Принятый в феврале закон «Об усилении штата московской городской полиции» регламентировал увеличение численности городовых на 25 %, а околоточных надзирателей – на 50 %[314]. Сумма, отпускаемая на денежные выплаты сотрудникам полиции, проходила под строкой «Пособие государственному казначейству» и в начале XX века составляла 887 250 рублей. Общие расходы города Москвы на полицию в 1905 году равнялись 1 205 625 рублям (8,1 % от общего количества расходов).
Министерство финансов весьма неохотно удовлетворяло ходатайства об увеличении средств на содержание полиции. Так, во время волнений 1905 года часть полицейских находилась в усиленных нарядах, офицеры обеспечивали их горячее питание и оставляли в лавках специальные расписки. Владельцы торговых точек предоставляли эти документы в органы власти, чтобы получить компенсацию. За январь – февраль 1905 года находившиеся в усиленных нарядах городовые «съели» 1382 рубля 50 копеек. Эту сумму отказались выделить градоначальство и Департамент полиции. В итоге генерал-губернатор А. А. Козлов покрыл средства на питание подчиненных из своего кармана. Приведенный факт говорит о неповоротливости финансового аппарата Российской империи в чрезвычайных ситуациях.
По долгу службы полицейским приходилось сотрудничать с представителями Московского охранного отделения и Московского губернского жандармского управления. Под прямым руководством ГЖУ находился конный дивизион численностью около 500 человек. В задачи дивизиона входило в том числе и подавление уличных выступлений. На деле никаких учений не проводилось, никто не думал о тактике разгона внушительных масс народа. В дивизионе служили обычные солдаты, набранные по призыву. А. П. Мартынов писал, что «…жандармский дивизион являлся как бы парадным придатком к полицейской власти обеих столиц»[315]. Р. С. Мулукаев утверждает, что рост числа уличных преступлений стирал грань между структурными подразделениями полиции, властям необходимо было вырабатывать общую стратегию взаимодействия всех охранительных структур: «…В условиях, когда движение против существующего строя становилось массовым, втягивающим в себя различные слои общества, устарело деление полиции на тайную политическую и общую, охраняющую общественный порядок…»[316]
Получается, что в случае возникновения очага уличных беспорядков в том или ином районе города власть могла рассчитывать только на 5–10 дежурящих в соседнем участке полицейских. Помощь бы пришла не сразу – полицейские чины боялись обнажать и оставлять без присмотра другие районы города. После декабрьских волнений 1905 года в городе была создана конная стража, мобильное подразделение, способное быстро и энергично навести порядок в выделенном районе. В составе конной полиции служили 150 человек и обслуживающий персонал – 3 писаря и 30 конюхов.
О начале беспорядков на крупном промышленном предприятии могли сообщить чины фабрично-заводской полиции. Общая численность городовых в этой структуре не превышала нескольких десятков: на каждые 250 сотрудников фабрики приходился один городовой. Таким образом, крупный завод мог похвастать двумя-тремя городовыми, подчинявшимися единственному околоточному. Единственным крупным исключением была Прохоровская мануфактура, где служили шестеро городовых.
Борьба полиции со студенческими волнениями, составлявшими большинство выступлений в 1880–1890 годы, представляется относительно легкой из-за компактного расположения излюбленных мест учащихся на карте города. Пространство Моховой улицы без труда оцеплялось полицией с двух сторон, кроме того, за десятилетия студенческих «шалостей» действия полицейских в данном районе были отрепетированы до крайней степени.
«Латинский квартал» находился в самом центре города, был ограничен пространством Бульварного и Садового кольца. На Тверском бульваре белел дом московского обер-полицмейстера, на Тверской улице возвышался дворец генерал-губернатора, поэтому полицейские особенно ревностно охраняли особняки представителей городской власти. Неподалеку располагалось и здание Тверской части, куда частенько доставляли «политических». Горожане говорили друг другу: «Политика везут «под шары» в Тверскую!»
Центр города с его прямыми бульварами был неудобен для действий протестующих: улицы, рассчитанные на перспективу и видовое восприятие, отлично простреливались. Парижский префект Жорж Осман в 1860-е годы начинал работы по перестройке французской столицы во многом как раз из-за волнений предыдущей эпохи. Старые улочки центральных кварталов легко перегораживались баррикадами, а после появления широких бульваров действия бунтовщиков стали скованны и затрудненны.
Гораздо менее удобными для действий по наведению порядка в Москве представлялись городские окраины, населенные фабричными рабочими и бастующей беднотой. Одновременно был запущен процесс социальной дифференциации: центр города застраивался преимущественно фешенебельными доходными домами и особняками состоятельных купцов, а недорогая жилплощадь располагалась на окраинах. Активные протестные действия в 1905 году развернулись в районах Миусы, Грузины, Пресня, где концентрация промышленных предприятий и жилья рабочих достигала пика. Кроме того, во время подобных выступлений у полиции нарушался алгоритм действий, вырабатывавшийся в течение десятилетий, как это происходило со студенческими выступлениями в районе Моховой улицы и Бульварного кольца.
1905 год в древней столице был богат на многочисленные уличные выступления. Нарастание противоречий вылилось в октябрьскую стачку и вооруженное восстание в декабре 1905 года. Уже в феврале агентура доносила, что настроение студентов и рабочих «довольно тревожное»[317]. А. А. Лопухин писал, что деньги на приобретение оружия собирают интеллигенты, адвокаты, представители купечества. Московский генерал-губернатор Сергей Александрович отмечал в письме к великому князю Константину Константиновичу, что московские рабочие есть «элемент менее податливый» в деле революционной пропаганды, и перечисляет все предпринятые им меры: организация лекций, устроение народных домов, касс взаимопомощи.
Но печальные события в Петербурге стоят перед глазами: «Что касается стачек и забастовок здесь, то пока они идут вяло, т. е. забастует какая-нибудь фабрика, то на другой день снова действует, а другая забастует, и так все время. Но вот тут-то являются полезными военные меры предупреждения и охранения – чем я теперь и занят, чтобы избежать кровавого столкновения с войсками!»[318] Многие горожане открыто поддерживали убийство великого князя Сергея Александровича, студенты на Кузнецком Мосту кричали «Ну, этот готов!», даже дворяне отнеслись к теракту равнодушно.
Дарование Манифеста 17 октября в городе встретили с воодушевлением. В ресторанах поднимали тосты за свободную Россию. Возле гостиницы «Дрезден» прошла стихийная манифестация студентов, ее свидетелем стал английский литератор Морис Бэринг: «Они собрались у дома генерал-губернатора. Тот появился на балконе и произнес речь, в которой сказал, что надеется, поскольку теперь нет полиции, студенты смогут сами соблюдать порядок… В это мгновение появились казаки, но из дома вышел чиновник и сказал, что в них нет необходимости, после чего удалился под восторженные крики, вопли и свист толпы».
В столкновения с полицией вылились похороны Н. Э. Баумана. 19 октября московский городской голова В. М. Голицын вместе с делегацией городской думы явились к генерал-губернатору П. П. Дурново. Предчувствуя беспорядки, просители ходатайствовали «…о том, чтобы во время похорон по всему пути следования погребальной процессии полиция и войска не были выставляемы»[319].
20 октября у здания Технического училища собралось около 15 тысяч человек. Несли флаги, плакаты с лозунгами: «Требуем созыва Учредительного собрания». Охрану митинга осуществляли студенты и члены рабочей дружины. На углу Моховой и Никитской казаки стали расстреливать демонстрантов, возвращавшихся с похорон. В районе университета группа манифестантов численностью около 1000 человек встретилась с толпой черносотенцев, «…в которой появление студентов вызвало сильное озлобление, и по адресу их было произнесено несколько угроз». Участники боевой дружины выстроились на тротуаре возле университетского здания и дали залп. Пули попали в здание Манежа, где находилась сотня казаков. Ответный огонь войск вызвал смерть шести человек