— Зачем столько? — изумилась Маша.
— Дык семья-то большая, — рассказала ей новая знакомая, которая представилась Клашей. — Дядька и тетка, у них своих детей шестеро, да мы с братом приемыши, да уж внуков у них трое, и еще двое на подходе. На зиму хватает, а весной жрать сильно охота…
— Так вы что, свеклу весь год едите?
— Да не… Ну ты что! Дядька работает, мы ж не бедняки какие! У нас такая светлица! Ни у кого на нашей улице такой нет!
— Светлица… — Маша задумалась.
Это слово вызывало устойчивые ассоциации с «Три девицы под окном пряли поздно вечерком», но Клаша, очевидно, Пушкина не читала.
— А в светлицах прядут? — спросила Маша.
— Ну да, — изумилась такой дремучести девушка. — И вышиваем, и шьем. Да ты совсем, что ль, светлицы не видела? Ну не боись, я тебе потом покажу!
«Потом» наступило еще через пару часов, когда Маша уже ничего не соображала, вся облитая свекольным соком.
За обеденным столом не разговаривали. Быстро помолившись, накинулись на еду. Посреди стола стояла огромная миска щей — и Маша не отставала от остальных, орудуя деревянной ложкой, с краюхой хлеба вприкуску. Всего на секунду она пожалела об отсутствии соли. Кажется, Маша начала приспосабливаться к пресной еде.
Она уже приготовилась дальше работать, но Клаша настойчиво увлекла ее на сеновал.
— Что ж мы, нелюди какие, после обеда работать! — воскликнула она, глядя на удивленное Машино лицо.
Так Маша узнала, что после обеда всем полагается отдых. И большая часть народу разбрелась кто куда, чтобы завалиться спать.
С Клашей поспать не получилось, она болтала без перерыва. Зато Маша узнала, о том, что беспокоило жителей Москвы больше всего. Говорили, что злыдни татары идут на город. Давно их не было, Клаша говорит, что только бабки помнят прежние времена, когда житья от них не было, ходили, и ходили, жгли и жгли. А потом светлый князь-избавитель договорился с ихним ханом и воцарился мир и покой. («Это еще Калита, видимо, договорился», — сообразила Маша.) Литвины приходили, хотели город взять, да не смогли, три дня потоптались под Кремлем, да и пошли себе домой. Страсть как было страшно, но не взять им нашего города!
— Раньше-то крепость была деревянная, — продолжила Клаша. — А сейчас каменная, совсем неприступная. У нас пушки есть!
Пушками девушка гордилась даже больше, чем собственной светлицей. Еще Клаша рассказала, что нынешнего князя зовут Дмитрий Иоаннович, что красавец он писаный, вот прям жуть какой красавец! Волосы как смоль черные, глаза огнем горят! Маша в очередной раз готова была сгрызть себе локти, потому что никакого Дмитрия Иоанновича из истории не помнила.
Вторую половину дня девушки разбирали бочки в погребе, Клаша уверенно сортировала их: что пойдет под капусту, что под морковь, а что под репу.
— А репу потом парят? — поинтересовалась Маша, вспомнив про выражение «проще пареной репы».
— Слушай, ты откуда? — изумилась Клаша. — Вроде как наша, а как спросишь чего, так кажется, что из глуши какой-то пришла!
Маша только улыбнулась, представив себе, как бы сейчас взвился Мишка. Расстались Маша с Клашей подружками.
Собственно, Маша собиралась быстренько сбегать к Собору, забрать оттуда рыдающего от страха Мишу и вернуться обратно, потому что ночевать иначе негде. И Клаша очень обрадовалась — дел у них впереди еще целая гора.
Князь ушел, а Мишку взял в оборот Нос — то ли его денщик, то ли старший товарищ. Был Нос много старше своего князя, ростом невысок и телом сух, говорил по-русски заметно чище и главное — бойко и непрерывно.
С одной стороны, это было удобно. Не задавая никаких вопросов, Мишка узнал все, что творилось сейчас в Москве. Великий князь Дмитрий Иванович «в позатом лете» татарву побил, но не только московскими силами, а и суздальскими, тверскими, и — Нос особенно это подчеркивал — литвинскими полками. А еще Нос хвастался, что Остей, которого звали на самом деле Александр Дмитриевич, — внук того самого Ольгерда, который Москву чуть не взял, даже копье к Кремлю прислонил. И взял бы наверняка, не поспей великий князь Дмитрий Иванович возвести каменные стены. Удивительным образом Нос гордился сразу двумя князьями: и Ольгердом, и Дмитрием. А сейчас на Москву идет хан Тохтамыш, что с его стороны свинство, потому что именно Дмитрий Иоаннович и разбил наголову его, Тохтамыша, кровного врага Мамая. Дружина ждет хана не дождется, белокаменных стен ему не взять…
В общем, информации было море.
Единственное, чего так и не понял Мишка, так это тайну прозвища своего собеседника: то ли Нос было кличкой, то ли именем. Впрочем, особо задумываться над этим было некогда. Во-первых, Нос буквально похоронил Мишку под потоком сведений, во-вторых, беседа протекала параллельно с хозяйственной деятельностью. Нос как-то незаметно заставил Мишку и коня княжеского поскрести костяным скребком, и кольчугу князю начистить. В другой ситуации он, конечно, и не вздумал бы заниматься грязной работой, но Нос его буквально загипнотизировал своим словоизвержением.
Через час Нос начал выдыхаться. Мишка уже собрался наконец вставить слово, но его объявили немым. Произошло это как-то само собой.
— Эх, — вздохнул Нос, — дрэнна, што ты не молвишь… Ну ништо, немы́ — не дурны́, как-то нибудь повоюешь.
Мишка хотел было возмутиться, но потом подумал, что так даже лучше. Не придется имитировать чудной «лицьвинский» акцент, не надо отвечать на всякие вопросы про родню.
— Як жа заве́шься ты? — задумчиво поскреб под бородой Нос.
Мишка осмотрелся, поднял какой-то прутик и написал прямо на земле свое имя.
— Письмена… — с уважением сказал Нос, и Мишка понял, что объяснять придется как-то иначе.
Однако Нос нахмурил лоб и ткнул в первую букву:
— «Мыслете»? Михаил, што ль?
Мишка радостно закивал.
— До́бра! — обрадовался дружинник. — Яко архангел. Эх, жаль, ты немы́, побеседовали б…
Но тут вернулся Остей, черный и злой, и тут уж стало совсем не до задушевных бесед.
Остей короткой командой кликнул свой отряд. По тому, как быстро собрались воины, Мишка понял две вещи. Во-первых, отряд хорошо вымуштрован, во-вторых, с Остеем, когда он злой, лучше не спорить.
— Так, — сказал князь, глядя куда-то в сторону, — завтра по́йдзем з Масквы.
— Куды́? — удивился Нос.
Все остальные ограничились изумленным переглядыванием.
— Спача́тку да Пераяслауля, по́тым да Кастрамы…
Воины позволили себе удивленный гул.
— Зачем? — от волнения Нос перешел на чистый русский. — За стеной способнее татарина бить!
— Затем, — на русском же ответил князь, явно кого-то пародируя, — дабы ополчение в тех городах собрать.
КОЕ-ЧТО ИЗ ИСТОРИИ. Литовский князь Остей упомянут в «Повести о нашествии Тохтамыша» как организатор обороны Москвы. Там получилась странная история: мало того, что князь оставил город для набора дружины, так еще и главного воеводу Владимира Андреевича Серпуховского услал. Так и вышло, что во главе москвичей встал литвин. О нем известно только, что это был «некий князь литовский, по имени Остей, внук Ольгерда». Откуда он взялся в Москве? По одной из версий, Остеем звали князя Александра Дмитриевича — сына Дмитрия Ольгердовича, героя Куликовской битвы. А дедушкой Остея был тот самый Ольгерд, что ходил на Москву, но не смог ее взять.
— Да-а-а… — даже словоохотливый Нос не знал, что сказать.
Да что Нос — уж на что Мишка мало разбирался в ситуации, но и ему было странно слышать, что накануне нападения войска покидают город. Но то, что услышал он дальше, оказалось еще поразительнее.
— Пойдзем не адны́ мы, — Остей снова перешел на литвинский, — усё во́йска по́йдзе… — Гул стал возмущенным, князю даже пришлось голос повысить: — А хто забы́ушы, дык мы крыж цалавали… — и он рывком достал из-под кольчуги нательный крестик, — што вяликаму князю Маскоускаму будзем служы́ци!
Мишка нахмурился. «Похоже, зря я в это дело ввязался, — подумал он, — надо смываться».
Но смыться не получилось. Пришлось выполнять кучу дел на пару с озабоченным Носом. Дела были большей частью хозяйственные — что-то собрать, что-то почистить, что-то выбросить — но одно дело Мишке понравилось. Нос доверил ему полировку княжьего меча.
Как только Мишка взял в руки клинок, он сразу понял — вот оно, настоящее оружие. Ему доводилось держать травматический пистолет и даже настоящий «Калаш» в тире, он знал, что из них можно кого-нибудь убить, но… как-то не верил. А вот меч…
Меч — другое дело. Он был тяжелым и опасным. Им можно было свалить врага с ног, разворотить стену, подрубить ноги коню.
Мишка не удержался и пару раз взмахнул мечом.
— Не так! — прикрикнул на него неведомо откуда взявшийся князь. — Выпад — адбой, выпад — адбой. Зразуме́у?
Мишка кивнул.
— Язык праглынувшы? — нахмурился Остей.
— Не размауляе ён, — вступился Нос, — немы́.
— Ладно, — смягчился князь, — глядзи, вось як…
…Поздно ночью, намахавшись мечом и получив от князя обидное, но непонятное прозвище «нязгра́бны», Мишка побрел спать к остальным Остеевским воинам. Уже проваливаясь в глубокий сон, вспомнил о Маше, но только разозлился. Пусть теперь без него помучается! Будет знать!
Пробираться обратно к Кремлю было жутковато. Город гудел, как встревоженный улей. Под стенами Кремля толпилось войско, бряцая оружием, гогоча и воняя потом. Маша вспомнила, как вели себя воины времен Долгорукого, и на всякий случай вжалась в стенку ближайшего дома, но, присмотревшись, поняла, что теперешняя дружина выглядит получше. По крайней мере, сейчас они трезвые и не рубят мечами мирных старушек. Правда, девок, проходивших мимо, задевают, и довольно активно.
Опустив голову, чтоб никто не обратил на нее внимания, Маша бочком пробралась к Спасским воротам и просочилась внутрь. На Соборной площади толчея была ничуть не меньше, чем у стен крепости. Ее заполонили обозы с продуктами, на многих подводах сидели женщины с малолетними детьми.