Стаскивая мокрую майку, джинсы и кроссовки, Мишка пытался понять, куда их занесло. Вокруг стоял угрюмый хвойный лес, под ногами чавкало, сырой глинистый берег почти незаметно переходил в мутную речку, из которой их и вытащил Городовой.
Стоило его только вспомнить — и верзила снова возник из воздуха, молча сунул Мишке и Маше в руки по свертку.
— Никуда не уходить! — напомнил он таким командирским тоном, что Мишке тут же захотелось свалить отсюда подальше.
Просто из принципа. Впрочем, Городовой, в уже привычной манере, пропал.
— А может, — спросила Маша из-за куста, — мы просто спим? То есть сплю я, а ты мне снишься?
Мишка не удостоил ответом девчачьи глупости. Вместо этого развернул сверток, который оказался чем-то вроде длинного мешка для картошки, только с рукавами. Секунду поколебавшись, Мишка принялся натягивать его на себя — надо же было как-то согреться. На ощупь рубаха оказалась даже приятной, но сейчас Мишку раздражало и это. А больше всего его злил таинственный военный, из-за которого они, судя по всему, и вляпались в эту историю.
— Раскомандовался, — бурчал Мишка вполголоса. — Куда захочу, туда и пойду. А если галлюцинация, то ненадолго… О! Сейчас все узнаем! Галлюцинации в воде не отражаются!
Мишка сделал шаг к речке, чтоб посмотреть на воду. Отражение было на месте, хотя и довольно мутное. Мишка отступил назад, повертел в руках мобильник, разобрал его, чтоб просох, и сунул под куст — все равно на временной одежке не наблюдалось ни одного кармана.
Тут показалась Маша. К неудовольствию Мишки, на ней «мешок» сидел даже изящно. А еще у нее в комплекте оказался веревочный поясок, которым Маша подпоясалась, придав себе более человеческий вид. На ногах у Маши красовались…
— Это лапти, что ли? — уточнил Мишка.
Маша хмуро кивнула.
— А мои где? — из принципа потребовал Мишка.
Маша молча ткнула пальцем под куст. И правда, под ним лежала еще одна пара лаптей. Мишка сердито выдернул лапти из-под куста, и из них вывалилась странного вида трубочка — красного дерева, с отверстиями по бокам.
Прилаживая маскарадную обувь неудобными веревками к голени, Мишка злился все больше и больше. Почему он должен обряжаться в эти маскарадные костюмы?! Он даже потрогал одежду, развешанную на кусте, но с нее все еще обильно капало.
— Ладно, он мне за это ответит, только разберемся, что случилось… — бормотал Мишка, вертя в руках трубочку. — Папа позвонит, и всем мало не покажется…
Маша сумрачно уставилась в вяло бегущую воду.
— Не г-г-галлюц-ц-цинация, — констатировала она, постукивая зубами.
— Ну чего ты трясешься? — раздраженно спросил Мишка. — Расслабься, скоро все выясним!
— Холод-д-дно, — ответила Маша, — я в жизни в платьях не ходила, а тут еще и колготки забыли дать…
Маша пыталась завернуться в длинную льняную рубаху, но, судя по цвету ее носа, тепла от нее было не больше, чем от Мишкиной.
— Ладно, — решился Мишка, — пойдем!
— Куд-д-да?
— Искать. Кого-нибудь.
— Не пойдем мы никуда! Городовой сказал здесь сидеть, никуда не уходить!
— Какой Городовой? — возмутился Мишка. — Нет никакого Городового! Свалил! Наверное, он и был главной галлюцинацией. Мы тут околеем, пока его дождемся. Сейчас пойдем, найдем работающий телефон, я позвоню отцу, и он нас заберет.
Маша нахмурилась, закусила губу и, пошатываясь и поскальзываясь в неудобных лаптях, подошла к Мишке.
— Ладно, пойдем туда! — сказала она и махнула рукой куда-то в сторону, где бор выглядел вроде как пореже.
— Почему туда? — удивился Мишка.
— Мне кажется, там дорога.
Маша бодро захромала в указанном направлении, и Мишке пришлось идти за ней. Под рубаху поддувало. Трубочку спрятать было некуда, пришлось держать ее в руке.
Через четверть часа перемещения по бурелому Миша озверел.
— Все. Привал. Я уже все ноги разбил.
— Зато согрелись, — отрезала Маша.
— И где твоя дорога? — ехидно поинтересовался Миша.
— Не знаю…
Маша как раз вылезла на полянку, но тут же пригнулась.
— Тихо! — шепнула она, и присела.
Прямо на ребят шла женщина, в такой же длинной рубахе, как и у Мишки с Машей, разве что более грязной. В руках у нее был туесок, как из сказки, и она что-то бормотала себе под нос.
— О, человек! Сейчас договоримся!
Миша нацепил фирменную улыбку и рванул к бабке.
— Простите, пожалуйста, вы не подскажете… — бойко начал он.
— Аа-аа-аа-а!.. — заорала женщина и, кинув туесок, рванула в лес.
Миша попытался ее догнать, но немедленно поскользнулся.
— Постойте! — закричал он вслед. — Вы только скажите, где мы?
— Ну что, договорился? — съехидничала Маша.
Она аккуратно подняла кинутый туесок. Он был старый, драный и доверху набит вонючими корешками.
— Ручная работа, — сообщил Мишка, — бешеные бабки сто́ит.
Маша вздохнула, отложив туесок в сторону.
— Зато мы узнали, что тут есть люди, — сообщил Миша. — Пошли дальше.
При слове «пошли» Маша поморщилась. Сняла с ног лапти, попыталась идти без них, скривилась еще больше.
— Что, неудобно? — поинтересовался Мишка.
— Нормально! — отрезала Маша. — Просто ноги стерла.
Маша присела на какой-то пенек, поглаживая стертые в кровь пятки.
Мишка отвернулся, и ему почудилось еле уловимое движение в кустах.
— Сиди здесь, — сказал Мишка, — я быстро. Сейчас я поймаю этих шутников…
И он скрылся в дубраве.
Когда Маша подняла глаза от израненных ног, то увидела руку, тянущуюся к туеску. Потом встретилась глазами с хозяйкой руки. Потом они хором ойкнули.
Маша замолчала, потому что боялась спугнуть, женщина пригляделась к девочке, быстро схватила туесок и прижала к себе, как величайшую ценность.
— Вы берите, берите, — шепотом сказала Маша, — я не хотела вас напугать.
— Уду ты?[1] — тоже шепотом отозвалась женщина с каким-то неуловимым акцентом.
— Ой, — удивилась Маша, — а вы по-русски говорите?
— Штуждь…[2] — забормотала незнакомка, отбирая туесок. — Штуждь…
Женщина поспешила прочь, но Маша не собиралась ее просто так отпускать. Она шагнула вслед и тут же ойкнула от боли — мозоли горели нестерпимо. Незнакомка услышала и замерла в нерешительности. Маша решила говорить громко и отчетливо:
— Как нам выйти к дороге? Где город?
В ответ женщина затараторила так быстро, что Маша смогла разобрать только отдельные слова: «боятися», «туду», «ходити», «супруг»…
Маша только растерянно моргала да морщилась от боли.
Неожиданно женщина сунула руку в туесок, достала корешок, быстро разжевала его, пошептала что-то и стремительно приложила кашицу к Машиной ноге.
— Абие,[3] — тихо сказала женщина, — абие…
То ли от корешков, то ли от успокаивающего голоса незнакомки действительно становилось легче. Маша улыбнулась целительнице, та почти улыбнулась в ответ…
И тут из-за деревьев послышался голос Мишки:
— Ушли, гады! Зато я понял, что это за трубка! Это свисток!
И Мишка вывалился из чащи, оглушительно свистя в найденную трубку. На мгновение у всех заложило уши, Мишке дольше других пришлось мотать головой, приходя в себя.
А когда очухался, удивленно спросил:
— Э! А свисток где?
Он растерянно посмотрел под ноги.
— Пропала твоя дудка, — строго сказала незнакомка. — Не простой он, зачарованный…
Мишка недоверчиво фыркнул и снова шагнул в кусты.
Маша удивленно обернулась к женщине:
— Так вы по-русски умеете говорить?
— Это вы по-нашему говорить стали, — строго ответила женщина. — Я ж говорю: зачарованная дудка была!
И, не дав Маше опомниться, спросила:
— Как звать-то?
— Маша.
— Я Прасковья. А мужа твоего как кличут?
— Кого? — изумилась Маша. — Какой муж, мне тринадцать лет!
— Ну да, ну да… — запричитала женщина, — поздновато, но ты девка хороша, может, еще кто и возьмет. У нас женихи есть, ты скажи брату…
Маша с изумлением обнаружила, что кровь остановилась, а по натертым ступням разливается блаженная свежесть.
— Было мне видение, что я в лесу чудо встречу, — бормотала травница, — чем ты не чудо? Пойдем, я тебя не брошу, у меня переночуешь. И брата зови.
И проворно стала пробираться через лес.
Маша тихо семенила рядом с новой знакомой, а Мишка шел чуть сзади, злился, и бурчал, что идут они неизвестно куда вместо того, чтоб спросить, где тут ближайший телефон. Прасковья косилась на него то ли с испугом, то ли с завистью.
По дороге она наклонилась к Маше и прошептала:
— А ладный у тебя брат. Кожа белая, зубы ровные…
Мишку чуть не перекосило от такого комплимента. Кожа, и правда, у него редко загорала, обычно сразу облезала после первого часа на пляже. А зубы… Зубы — это заслуга тети Тамары, маминой подруги. Всю зиму провел у нее в стоматологическом кресле. Оно не больно, конечно, но все равно противно, когда в твоем онемевшем от анестезии рту кто-то ковыряется. А тетя Тамара еще приговаривала: «Ничего, зато девчонки заглядываться будут». Накаркала.
И тут, в тон Мишкиным мыслям, Прасковья заявила:
— Была бы я помоложе… эх…
И сказано было вроде как Маше, и не досказано до конца, но Мишку в жар бросило от мысли, что какая-то старуха положила на него глаз. Машу это тоже смутило, и она уточнила:
— А вам сколько?
Их проводница безнадежно махнула рукой:
— Да уж все два с половиной десятка…
Маша решила, что это такая шутка, и вежливо хихикнула. Но это, кажется, не порадовало Прасковью, потому что она мрачно добавила:
— Двух мужиков поховала, а третьему не быти…
Она ввела их в дом. Сильно скособоченная, избушка щурилась на мир крохотными мутными оконцами. Тем не менее хозяйка гордо заявила:
— Вот, тута…
И прямо с порога принялась ловко топить печку, бормоча себе под нос: