— Не зябко оно… да вишь девка какая мерзлячая…
Маша уже собиралась насладиться мягким теплом печки, но дым почему-то повалил прямо в избушку. Девочка бросилась наружу, кашляя и обливаясь слезами. Мишка задержался чуть дольше — просто из принципа. Этих двух секунд ему хватило, чтобы заметить полное отсутствие дымохода. Выскочив наружу, он протер кулаками глаза и внимательно осмотрел крышу. Трубы не было.
— Я все понял, — сказал Мишка гордо.
Правда, из-за распухшего носа получилось не столько гордо, сколько жалобно. Маша хмыкнула.
— Да? И где мы?
— Где, не знаю. Но знаю, у кого.
Мишка выдержал паузу — не для пущего эффекта, а чтобы оглушительно чихнуть, — после чего продолжил:
— Это ролевики.
Маша недоверчиво покосилась на домики. У нее были знакомые толкиенисты, она знала даже одного парня, который сам плел кольчуги, но до такого натурализма они никогда не доходили.
— Нет, — замотала она головой, — это уж как-то совсем круто…
— Круто, — согласился Мишка. — Фанаты. Одежда, мебель, дома — все ауто… как его… короче, как тогда было.
— А мы как тут оказались? — поинтересовалась Маша. — Мы же возле Кремля были!
Мишка выразительно посмотрел на блондинку. Он хотел этим взглядом сказать: «Я что, во всем должен один разбираться?! Сама пошевели извилинами», — но Маша его не поняла. Она продолжала смотреть на него требовательно и нетерпеливо.
— Не знаю! — не выдержал Мишка. — Сейчас спросим!
Очень кстати у избушки возник мальчонка лет пяти.
Сначала он вылупился на Мишу, икнул от страха, потом так же уставился на Машу. Присутствие девушки мальчика немного успокоило, и он поклонился ей в ноги.
Маша нервно хихикнула.
— Э, пацан, — начал Мишка, — хватит. Слышь, мы тут заблудились, скажи, как до Москвы доехать.
Мальчик икнул еще раз и затрясся.
Маша подошла к нему, уселась на корточки и тихо попросила:
— Слушай, ты очень круто играешь. Но мы тут, правда, случайно. Скажи, где вы машину оставили. Где дорога?
Мальчик смотрел прямо в глаза Маше, но в них не отражалось ничего, кроме благоговения.
— Ты можешь говорить? — спросила Маша и повернулась к Мише: — Он немой, похоже.
И тут «немой» мальчик заголосил. Из длинной речи удалось вычленить только «Прасковья», все остальное слилось в едином потоке звуков.
Травница выскочила из хатки, схватила туесок и кивнула Маше.
— Пойдем пособишь.
— Куда?
— К Пелагее.
— Зачем?
— Идем, — шепнул Миша, — может, там кого встретим.
— Ты — нет, — отрезала Прасковья и решительным шагом пошла за мальчишкой, который шустро бежал между деревьями.
Миша выразительно развел руками и уселся на бревно. Маша потащилась следом за травницей.
Оказывается, совсем недалеко была деревня. Если, конечно, можно назвать деревней эти вросшие в землю крохотные домики.
Сначала Маша глазела по сторонам, потом опустила глаза вниз и быстро семенила за Прасковьей, потому что с каждой минутой ей становилось все страшнее. Эти ролевики явно безумны! Натурализм натурализмом, но есть же какие-то пределы! Главное — дети, сами-то ладно, но детей жалко. Эти странные чумазые существа, одетые в длинные рубахи… Босые, замерзшие!
— Пришли, — Прасковья свернула во двор и споро занырнула внутрь дома.
Маша протиснулась в избу, согнувшись в три погибели. Темно. Душно. Воздух спертый, влажный, жаркий.
Пока Машины глаза привыкали к мраку, а сама она боролась с тошнотой, Прасковья успела разложить на столе свои корешки.
— Если не родит до ночи — помрет, — спокойно сказала она.
— Что? — подскочила Маша.
— Пелагея. Уже два дня мучается.
— Где? — тупо спросила Маша.
Из груды тряпья в углу раздался нехороший стон.
Машу прошиб холодный пот.
— Вы что тут, совсем с ума посходили? Вызывайте «скорую» немедленно! Где телефон?
— Тихо, — сказала Прасковья, — мудрено говоришь, не разумею.
— Да хватит прикидываться! А если она умрет?..
— Значит, так тому и быть, — прошептала Прасковья.
Маша вылетела из избы, вляпалась в грязь по колено, шуганула курицу. В самой грязище, посередь двора сидел мальчишка, который прибегал и привел их сюда, он держал на руках совсем мелкого ребенка.
— Ты руки когда мыл? — не удержалась Маша. — Что ты ему пальцы в рот суешь?
Мальчик шмыгнул носом.
Больше всего Маше хотелось сбежать отсюда, но она не смогла придумать куда. В хату заходить было страшно до дрожи, но и бросить их всех тут уже тоже было невозможно.
— Вернусь домой, все расскажу маме, — прошептала Маша. — Она — врач. Она приедет и во всем разберется. И детей этих мы отмоем, и все будет хорошо…
Из избы раздался вопль.
Маша вздрогнула, но ноги сами понесли ее внутрь. Как ни странно, внутри уже довольно приятно пахло травками.
— Воды принеси! — не оборачиваясь, приказала Прасковья, не отходя от роженицы.
Маша опять вышла во двор.
— Где вода? — медленно спросила Маша у мальчишки, — Ко-ло-дец? Реч-ка? Во-да?
Мальчик вскочил, положил малыша на травку, сгонял за дом, принес две деревянные емкости, типа вёдра, и шустро побежал с одним по улице. Маша с большим трудом успевала за ним с пустым ведром, а уж с полным… Вернулись во двор, мальчишка подхватил малыша, который успел заползти в грязь, пока они ходили, и уселся на прежнее место во дворе.
Наверное, от обморока Машу спасло только то, что в хате было темно. Потому что одно дело смотреть по телевизору, как доктор в белом халате кричит: «Тужься!» и туча медсестер суетится вокруг, и совсем другое, когда вот так, в грязи, в тряпье. Хорошо, что с появлением травницы все пошло очень быстро, буквально через несколько минут после того, как принесли воду, Прасковья плюхнула Маше на руки крохотного красного вопящего детеныша.
— Обмой! — приказала она.
Маша чуть не упала второй раз. Но, подчиняясь властному голосу травницы, дрожащими руками стала вытирать ребенка маленькой тряпицей. Руки не слушались, новорожденная девочка орала.
— Сразу видно, что не рожамши, — забурчала Прасковья, взяла малышку, шустро обтерла ее, завернула. — Зато теперь точно в девках не засидишься! У нас кто немовлятку в руки взял — скоро рожают. И малую мы в честь тебя назовем — Марией, да, Пелагея?
— Как скажешь, Прасковья, — зашелестела из угла молодая мать.
— Отнеси ей ребенка, — опять приказала Прасковья и вышла из хаты.
Маша на негнущихся ногах подошла к женщине и положила ребенка рядом с ней.
— Не тутошняя? — спросила та.
Маша кивнула.
— Красивая… — завистливо сказала Пелагея. — Я тоже была ничаво.
— А сколько вам лет? — не удержалась Маша.
— В дюжину замуж выдали, да трое деток уже, еще двое померли… Вот и считай.
— Ты что, каждый год рожаешь? — прошептала Маша.
— А как? — изумилась Пелагея. — Чай, не порчена.
Маша мысленно представила себе их десятый класс. Всех этих накрашенных, начесанных, с маникюром и педикюром, гламурных девушек. Вроде те же семнадцать лет, но с тремя детьми их образ никак не связывался.
— Во дворе твои дети? — спросила Маша.
— Мои, а чьи ж еще?
Пелагея шустро приладила к груди малышку, которая радостно зачмокала.
— Может, их покормить? — спросила Маша.
— Да че их кормить, Миколка покормится, большой уже. А завтра мужики вернутся с охоты, так я уж и встану.
Не зная, что еще предложить, Маша вышла во двор и обнаружила, что «большой» Миколка доит козу, а малыш радостно дергает ее за хвост.
«Это не ролевики! — поняла Маша. — Это какая-то секта!»
— Идем, — дернула Машу за рукав Прасковья и засеменила к своему дому.
После Пелагеиных хором у Прасковьи казалось просторно, почти чисто и светло. Маша устало опустилась на скамью и уронила голову на руки.
— Ну что, — пристал Мишка, — нашла кого-нибудь? Где телефон?
— Миш, все плохо, — прошептала Маша.
— Слушай, а поесть тут где-нибудь можно, а? Может, кафе?
— Иди козу подои…
— Чего? — воскликнул Мишка.
— Миша, все плохо… Ты б видел эту деревню. Похоже, что мы попали в доисторические времена!
Маша с трудом подняла голову и мутным взглядом оглядела дом.
— Голова болит, — пожаловалась она.
— Да у тебя температура! — воскликнул Мишка. — Ты чего, простудилась, что ли? Вот бестолковая… Ладно, сиди, я пойду у этой… Прасковьи аспирин попрошу.
— Аспирин? — не без иронии спросила Маша.
Потом вспомнила грязные тряпки вокруг роженицы и разрыдалась.
Потом Маша помнила, что травница поила ее настоем своих корешков, помнила, что просыпалась несколько раз, но не могла поднять голову от подушки. Подушка была жесткая, колючая и очень вкусно пахла сеном. И снился Маше чудесный вид: холм, поросший дубами, две речки, сливаясь у подножья холма, блестят на солнце. И казалось, что нужно понять что-то важное… «Вот вспомню, что это, и сразу все пойму!» — решила Маша и открыла глаза.
Голова не болела. Маша аккуратно села на лавке. Даже слабости почти не было. Она вышла во двор и остановилась, щурясь на солнце.
— Проснулась, — сказала Прасковья, — вот и ладно. Я ж говорила — не помрет. А я ж знаю, когда помрет, а когда нет. Я спрашивала у них (выразительный кивок вверх), мне сказали, отойдет через тыщу лет. А брат тебе не брат — мне так сказали. И не муж. Я б его приворожила, да вижу, что не люба ему. А насилу не люблю — неправильно это.
— А где он? — спросила Маша.
— Да пошел с мужиками. Мужики сказали: раз живет, пусть работает. У нас все работают. Странный он у тебя. Я думала, бесноватый, — не, не бесноватый. Только как безрукий. Видно, издалече вы пришли, у нас такие не выживают.
— Да уж… — хмыкнула Маша. — Мы тоже, похоже, не выживем.
Вечером появился Мишка. Руки содраны, весь в синяках. Сказал, что рубили деревья. Рассказал, что чудом не убило. Заснул, пока рассказывал.
Прасковья смотрела на него с сожалением: