— Я не могу взять в ученики девку, — сказал он.
Маша кивнула.
— А Акакий очень щуплый, — продолжил мастер, глядя мимо Маши, — и я велю ему выдать сегодня пару новых штанов.
Маша внимательно посмотрела на Чохова и, соображая, спросила:
— А к Мише завтра приезжает из деревни… брат?
Маша внимательно смотрела на Чохова, взглядом спрашивая, правильно ли она поняла намек.
— Вы же его, — Маша выделила интонацией слово «его», — сможете взять к себе на работу?
Чохов ухмыльнулся.
— Михаил сказал мне, что брат к нему приезжает сегодня. И я жду его как можно скорее.
— Надо было раньше переодеться! Как же я сама не додумалась!
Маша вертелась и задирала ноги, подпоясавшись толстой веревкой. Новые штаны Акакия, несмотря на его худобу, были ей великоваты.
— Как же я по брюкам соскучилась!
Рубашка скрыла фигуру, и теперь Маша легко могла сойти за мальчика лет двенадцати.
— Даже волосы обрезать не нужно! Есть же тут мужики с длинными волосами.
— Есть. Но я б на твоем месте не светился.
Мишка с неудовольствием наблюдал за радостью Маши. Почему-то в мужской одежде для него стали заметнее женская плавность движений и грация ее походки.
Маша прошлась шагом манекенщицы и остановилась в эффектной позе модели.
— Ну как?
— Плохо, — грубо ответил Мишка, — хреновый из тебя мужик. Если засыплешься, спасать не буду.
Маша тяжело вздохнула, запихала волосы под шапку и поплелась за Мишей.
…Машу Чохов сразу определил вовнутрь мастерской. От чужих глаз подальше, да и дело он ей подобрал поинтеллектуальнее. Мишке пришлось вкалывать не столько головой, сколько руками. И тут оказалось, что Акакий дает новому подмастерью сто очков вперед. Несмотря на внешнюю хрупкость, он успевал и глину месить, и сало таскать быстрее Мишки. Да и покрикивал на правах «старшего»:
— Лучше глину замешивай! Салом гуще мажь!
Мишка смотрел волком и пару раз огрызался, после чего Акакий на некоторое время замолкал. Но вскоре снова начинал командовать. Мишка терпел. Если бы не стремительно выросшие мозоли на руках, не боль в суставах и не вонь от сала, процесс выглядел бы увлекательным. Больше всего он напоминал изготовление шаурмы — только задом наперед. От шаурмы мясо отрезают по мере готовности, а колокол, наоборот, наращивают слоями.
Сначала деревянную ось, уложенную горизонтально (еще одно отличие от шаурмы), обмазывали глиной. Обмазывали не абы как, а чтобы получился определенный профиль, что-то вроде гриба. Больше всего напрягало то, что глину приходилось наносить аккуратненько, слой за слоем, а потом еще долго выравнивать. Акакий раз сто сверился с чертежом, который вчера вычертила Маша, пока решился показать Чохову.
Тот глянул, недовольно фыркнул, отточенными движениями поправил в двух местах и ушел заниматься своими делами.
— Запороли? — огорчился Мишка.
— Наоборот! — шепотом порадовался Акакий, воровато оглянувшись через плечо. — Обычно он сразу ухи крутить начинает!..
Мишка приободрился, но ненадолго. После этого началась кропотливая каторга: сначала глиняную заготовку обмазали противной смесью сала с древесным углем. Мишка подумал было, что это так, вроде тефлона, чтобы «шаурма» не пригорела, но оказалось, что слой салоугольной подушки должен быть толстым — той толщины, которой будет колокол. Потом снова слоями — жидкая глина. Мажешь, ждешь, пока высохнет, снова мажешь.
Наконец, после очередной проверки и правки твердой рукой Чохова, на «шаурму» надели металлические обручи и потащили к литейной яме. Достали глиняную сердцевину, Акакий развел огонь… и тут уж Мишка не выдержал, сбежал. Вдыхать аромат горящего сала в таком количестве можно было только после долгой тренировки. У Акакия такая тренировка была, он проводил новичка насмешливым взглядом.
Мишка проигнорировал насмешку и укрылся в мастерской.
Там Маша сидела у верстака и с трудом водила пером по пергаменту.
— Это каторга просто! — воскликнула она, услышав, что в комнату вошел Мишка. — Если вернемся домой, нужно человеку, изобретшему карандаш, памятник заказать.
— Валим отсюда, — прошипел Мишка у нее за спиной.
— Ты чего? — оглянулась на него Маша. — Мы ж только устроились! Ты же сам хотел…
— Хорошо тебе тут — сидишь, рисуешь…
Маша задохнулась от возмущения:
— Рисуешь? Да я в школе столько геометрией с алгеброй не занималась…
— Ты во двор выходила?! Ты видела, как они эти колокольчики отливают?
— Да я…
— А ты выйди, — зло перебил ее Мишка, — и посмотри, в каких условиях я там пашу! А вонь там…
— Так и здесь вонь.
— А там еще хуже — взвился Мишка. — Они сало плавят! А этому салу, по-моему, несколько лет!
— Миш, ты не капризничай, пожалуйста.
— Что?! Я капризничаю? Да тебя бы в эту печку с оловом! Да у меня все руки в мозолях! Валим, пока Чохов не вернулся…
— Он нескоро, — раздался голос Акакия от двери.
Маша и Миша разом обернулись к нему.
— Горе у него.
— Какое горе?
— Да колокол его треснул. Одно ухо покосилось, вот и сам треснул. Ванька третий час сидит и трясется, что жалованья не получит.
Мишка нахмурился:
— А Ванька его отливал?
— Не, Ванька у нас байки сочиняет.
— Что? — спросили Маша и Миша в один голос.
Акакий наслаждался возможностью рассказать что-то, чего не знают более шустрые подмастерья:
— Дремучие вы! Колокол отлили, надо ж слух по городу пустить. А Ванька в последнее время, что ни сочинит, все дальше наших ворот не выходит. Вот и колокол упал. Ваньку бы выгнали, но где ж в наше время сказочников найдешь…
Тут Акакий не выдержал, вздохнул с откровенной завистью:
— И платят им втрое больше, чем литейщикам, а все одно днем с огнем не сыщешь…
— Ха! — сказал Миша. — Даже ха-ха-ха! А в чем смысл? Зачем сказка?
— Да как же, — Акакий развел руками, — если слух, который пустили, когда отлили колокол, будет живучий, то и колокол получится звонкий. А если слух не пойдет гулять, то и колокол… Неужели вы не слышали, говорят же, если врешь, что ты «льешь»?
— Врешь, то есть «заливаешь»! Так и у нас говорят! — встрепенулась Маша.
— Типичный пиар-отдел, — рассмеялся Миша. — Наконец-то я понял, о чем бабки на рынке трепались. Кошки с говорящими головами, еще какие-то ужасы.
— Ну да, — вздохнул Акакий, — у них последнее время то кошки, то собаки… Никто уже не верит.
— Ха! — сказал Миша еще раз. — Конечно, никто не верит! Это вам не сало плавить и не глину мазать! Тут голова нужна.
На следующий день отговориться от работы по отливке Миша не смог. Но в обед уговорил несколько мужиков и вместе с ними отправился в город.
Вернулись они очень довольные. На следующий день они опять ушли, и так ходили еще три дня.
На четвертый день Чохов вызвал Мишку к себе.
— Что за балаган ты устраиваешь?
— Это не балаган. Это нормальный рекламный ход. Одно дело словами рассказывать, а другое — показывать. Когда бабка на рынке бурчит, это одно, а когда мужики толпой под окнами ходят, это совсем другое. Кстати, сегодня уже пятьдесят человек было.
— Где? — выпучил глаза Чохов.
— Как где? Под окном незаконнорожденной дочки царя.
Глаза у Чохова чуть не вылезли на лоб, а Мишка продолжил:
— Мы пошли под окно терема.
— Какого?!
— Да неважно, какого! Выбирали, чтоб к рынку поближе. Встали там. И я иногда кричал что-то вроде: «Вижу, вижу!». Ну, народ подтянулся…
Маша с удивлением отметила, что Мишка преобразился, показывая в лицах происходящее.
— «Чего?», «Как?» А мы всем — по секрету: «Так тут же цареву дочку прячут! А она така красавица, така красавица, глаз не отвесть. Ее на улицу не пускают, но если кто ей приглянется и она выкинет цветочек из окна, то ее можно и замуж взять».
Мишка победно смотрел на Чохова, тот скреб бороду.
Акакий ревниво надулся, но встревать в разговор не решился.
— Кстати, — продолжил Мишка, — когда соберется народу поболе, то можно будет договориться с кем-нибудь в том тереме, чтоб цветочек выкинул. Я думаю, это будет недорого стоить. Потому что хозяин трактира, что рядом с теремом, меня уже бесплатно кормит второй день, у него посетителей привалило, обслуживать не успевает. Так что за новый колокол можете не переживать, будет живее всех живых.
Чохов молча достал кошелек и отсчитал Мишке денег.
— Задаток, — сказал он и тут же быстро добавил: — Будет звон по округе — еще получите…
Чохов замялся на секунду, но пересилил себя и добавил:
— Ты… это… Если переманивать будут, сначала мне скажи.
Мишка гордо кивнул.
— А вообще надолго к нам? — в голосе мастера звучало почти заискивание.
— Не знаю, — небрежно пожал плечами Миша. — Но не волнуйтесь! Будем уходить — на прощанье такой розыгрыш устроим, что колокол, который вы отольете, будет жить вечно!
Вторая неделя, проведенная в пушечной мастерской, была для Мишки сплошным удовольствием. Лежал он, правда, не на диване, а на тюке с соломой, и непрерывно излагал гениальные идеи.
Он придумывал или вспоминал десятки розыгрышей и страшных историй. На одном только Гоголе — спасибо русице! — сюжетов десять родил: про черта, ворующего луну; про мужика, что ел без помощи рук; про страшного Вия, которому веки надо было поднимать… А уж сколько идей подкинул Голливуд!
Маша, когда у нее от математики сворачивались мозги, присоединялась к творческому процессу.
— Хватит про ужасы, давай про любовь сочинять, — потребовала она. — Про любовь людям больше всего нравится.
Мишка скривился, его фантазия требовала сражений, фантастических чудовищ и небывалых чудес.
— Про любовь… — сказал Мишка, глядя на прилетевшую к окну белую голубку.
— Да! — Маша решила проявить твердость. — Твоя прощальная байка должна быть про любовь!
— Почему прощальная? — нахмурился Мишка. — Мы ж только начали!