К сожалению, мы пропустили последние четыре шоу тура, причем, как ни удивительно, Sony тут были ни при чем! В Бостоне за сценой у меня произошел несчастный случай, и я переломал себе ребра. Я буквально лез на одну девицу, стоя на краю сцены: она очень интересовалась мной, а я очень интересовался ей. «Хочешь еще выпить?» – спросил я, она сказала: «Ага». Я потянулся за стаканом и упал прямо на свой стафф, сломал два ребра. Через неделю я уже был в порядке, но этого как раз хватило, чтобы пропустить финальные даты тура.
В туре «Операция “Рок-н-ролл”» мы в конце концов нашли себе нового менеджера, Дуга Бэнкера. Он раньше работал с Тедом Ньюджентом, а еще разработал какую-то систему игры в казино, из-за которой его перестали пускать в Лас-Вегас. В общем, на одном из концертов он подошел к нам пообщаться, и мы решили работать с ним. Поначалу он произвел хорошее впечатление, но потом наши отношения стали разваливаться. Думаю, отчасти это связано с тем, что он жил в Детройте, а нам был нужен кто-нибудь, кто всегда был бы под рукой, а не на расстоянии полконтинента. К тому же он продолжал время от времени работать с Тедом Ньюджентом. Я толком не понимаю, что случилось. Но в итоге получалось, что он просто недостаточно вкладывался в нас, а с Motörhead надо либо целиком и полностью, либо никак. Если ты не готов посвятить всего себя этой группе, лучше даже и не начинать: для нас это серьезная борьба, и нам нужен человек, который сражается все время. Думаю, Дуг Бэнкер этого не понимал, а еще он не ожидал, что придется иметь дело с таким количеством дерьма – с нашим лейблом, с обвинениями во всякой херне, к которой мы не имели никакого отношения, и так далее. Признаю, что работать с нами чертовски трудно! Но нам с Дугом потребовалось несколько месяцев, чтобы понять: нашим рабочим отношениям не суждено продлиться долго.
После тура «Операция “Рок-н-ролл”» наши перспективы были весьма неплохи – это было что-то новенькое, у Motörhead уже десять лет не было хороших перспектив! У нас были отличные рецензии, новый менеджер, отношения с которым еще не успели зайти в тупик, а 1916 номинировали на «Грэмми». Честно говоря, я очень удивился, услышав об этом. (Если бы я знал, каким разочарованием окажется церемония, я, наверное, послал бы все нахер, и на том бы дело и кончилось!) Наконец, после того как я проработал больше четверти века в музыкальном бизнесе, мое финансовое положение заметно улучшилось. В немалой части я обязан этим альбому Оззи Осборна No More Tears. Эта пластинка разошлась тиражом в несколько миллионов экземпляров, а я написал тексты к четырем песням на ней (с тех пор я написал еще несколько текстов для Оззи, и два из них пригодились для альбома Ozzmosis). Это была чуть ли не самая легкая работа в моей жизни – Шэрон позвонила мне и сказала:
– Я дам тебе X долларов, если ты напишешь несколько песен для Оззи.
А я ответил:
– Хорошо – есть ручка?
Я написал шесть или семь текстов, и он взял четыре из них – Desire, I Don’t Want to Change the World, Hellraiser и Mama I’m Coming Home. Написав эти четыре песни для Оззи, я заработал больше, чем за пятнадцать лет с Motörhead, – полный бред! Хочу упомянуть, что я и сейчас принимаю заказы на сочинение песен, если кто-то заинтересуется. Расценки разумные – хватит закладной на вашего первенца!
В начале 1992 года мы уже работали над песнями для следующего альбома Motörhead, который позже вышел под названием March ör Die. Тогда же было вручение «Грэмми». Со мной на церемонию пошли Дуг Бэнкер и его жена. Жена сидела между нами, но когда начали объявлять кандидатов в категории «Лучшее исполнение в стиле метал», он живо поменялся с ней местами, чтобы в случае чего попасть в объектив вместе со мной. Это было очень смешно! Победила тогда, конечно, Metallica – они продали что-то около четырех миллионов экземпляров своего альбома, а у нас набралось всего тридцать тысяч, так что мы им были не конкуренты. Но получить признание было приятно. Нам от музыкального бизнеса полагается гребаная медаль – хотя бы за долгую службу. А мы от Sony получили одну только головную боль (я еще не все вам рассказал, так что держитесь крепче за свои корсеты!). Из наших альбомов 1916 был лучше всего принят мейнстримной критикой – отличную рецензию на него напечатал Rolling Stone, а в Entertainment Weekly ему поставили оценку A+ (кстати говоря, женщина, которая помогла мне написать эту книгу, была автором рецензии в Entertainment Weekly – но это было задолго до нашего знакомства!). В этом смысле альбом стал успешным. И гастроли, продолжавшиеся многие месяцы, тоже оказались успешными – наша публика оторвала задницу от дивана, наша команда оторвала задницу от дивана, промоутеры оторвали задницу от дивана, наши менеджеры оторвали задницу от дивана (а может, оторвались от наших задниц!). Единственное, чего мы не смогли, это заставить оторвать свою задницу от дивана сотрудников нашего лейбла! Мы думали, что, может быть, это получится с March ör Die… Ха! Опять не угадали!
Были и другие проблемы, ставшие болезненно очевидными, пока мы готовились записывать March ör Die. Самой большой проблемой был Фил Тейлор – когда он вернулся в группу в 1987 году, поначалу все шло хорошо, но постепенно испортилось. Мы долго пытались убедить сами себя, что Фил в порядке, но он был не в порядке. В 84-м он ушел, потому что боготворил Thin Lizzy и думал, что играть с Роббо будет для него в музыкальном смысле полезнее всего. Он начал свысока смотреть на то, что делали Motörhead. И конечно, когда он вернулся, Motörhead были, в общем, такими же, как когда он уходил – разве что лучше. И вот, когда он вернулся, его игре чего-то не хватало. Eat the Rich сыграна так себе – в том, что касается барабанов. Барабаны на Rock ‘n’ Roll, особенно по сравнению с Orgasmatron, звучат слабо. Он начинал играть песню в одном темпе, а заканчивал в другом. Это было тяжело, потому что на сцене мы не знали, чего ждать. А обсудить с ним ничего было нельзя, потому что он выходил из себя. Однажды Фил Кэмпбелл сказал ему: «Ты сегодня играл как мудак», а тот взорвался, словно гребаная атомная бомба – хотя, конечно, когда Фил Тейлор взрывается как атомная бомба, навредить он может только самому себе. Вне сцены он тоже становился все менее адекватным. Однажды он пытался вылезти из отеля Park Sunset через зеркало в ванной, приняв его за окно. Он позвонил мне в номер и сказал: «Пора идти на саундчек, а я не могу выйти у себя из номера!» – а на часах при этом пять утра! Он позвонил очень вовремя – я как раз собирался забраться на одну женщину. Как легко себе представить, я был очень зол. Но я сказал своей девице: «Подожди меня и не забудь, на чем мы остановились», и спустился на его этаж. Дверь действительно заклинило, а пока мы оба пытались открыть ее силой – я снаружи, он изнутри, – у меня за спиной появились ребята из полиции Лос-Анджелеса, вооруженные огромными пушками. На мне были только трусы и кимоно, но коп поставил меня лицом к стенке и обыскал как полагается – с инструкцией не поспоришь! Потом он начал задавать мне вопросы типа:
– Этот человек в номере опасен?
– О да, да, – ответил я. – Он представляет страшную опасность, прежде всего – для самого себя. На вашем месте я бы не беспокоился.
Затем коп поинтересовался:
– У него есть какое-нибудь оружие?
– В его руках все может быть оружием – мебель, стены. Все что угодно.
Копы тоже не смогли открыть дверь, так что они влезли к Филу в номер через окно и выломали замок долотом. А Фил сидит там весь в порезах и синяках, потому что он пытался выбраться через зеркало в ванной. И как он только не заметил, что с той стороны навстречу ему лезет кто-то чрезвычайно на него похожий? Мог бы и посторониться, да?
Подобная херня происходила очень часто. Может быть, мы бы и закрыли глаза на такие инциденты, но то, что он уже не мог держать ритм, было чересчур. Под конец он стал совсем плох – на записи 1916 ему пришлось играть Goin’ to Brazil под метроном! Потом мы договорились, что они с Вюрзелем и Филом Кэмпбеллом соберутся в Лондоне, чтобы отрепетировать материал для March ör Die (я в это время был в Лос-Анджелесе и, напрягая все силы, дописывал недостающие тексты песен), и это была полная катастрофа. Они играли полчаса, после чего Фил Кэмпбелл смотрит на Фила Тейлора и говорит:
– Ты не знаешь ни одной гребаной песни, да?
– Не знаю, – подтвердил тот.
– Как так получилось? Мы с Вюрзелем разучивали их дома – почему ты их не знаешь?
– У меня на Рождество Walkman[67] сломался.
Классное оправдание, да? А ведь праздники давно прошли, уже несколько недель назад! Ситуация была хреновая, а к марту, когда мы играли на концерте памяти Рэнди Роудса в Irvine Meadows, все стало еще хуже. Тогда мы уже знали, что придется его уволить; мы начали записывать новый альбом, и ничего не получалось. Но, хотя уволить его было необходимо, я всегда буду жалеть о том, как я это сделал: я уволил его по телефону, и это было неправильно. Мне не следовало так поступать, но я просто был не готов наблюдать еще один его припадок. За последние два года мы три раза предупреждали его, что ему нужно собраться, и Фил уже давно играл в группе и должен был понимать, что косячит. Но его это, похоже, не волновало, и в конце концов ему пришлось уйти. Почти во всех песнях на March ör Die на барабанах играет Томми Олдридж[68], только на Ain’t No Nice Guy играет Фил, а на Hellraiser – наш новый барабанщик Микки Ди.
С Микки я был знаком уже много лет. Во времена Брайана Робертсона Motörhead ездили в тур с Mercyful Fate, а Микки (он швед) был их барабанщиком. Собственно, однажды я уже звал его в группу – тогда к нам присоединился Пит Гилл, – но он как раз начинал играть с Dokken и был занят. На этот раз я поймал его в баре Rainbow – он тогда жил в Лос-Анджелесе, – и он был свободен. Так что мы пригласили его на репетицию и поиграли вместе. Первая песня, которую сделал с нами Микки, была Hellraiser, и он сразу сыграл прекрасно. Было сразу ясно, что такой состав сработает. Мы записали с ним два трека – Hellraiser и Hell on Earth (это одна из невозможно прекрасных «потерянных» песен Motörhead), а затем сразу отправились в тур с Оззи. Для Микки это было что-то вроде испытания огнем, он чуть не обосрался от страха, но играл великолепно. Было смешно: остальные члены группы сомневались насчет него. У Микки огромная копна светлых волос, он красавец и знает об этом. Так что в его адрес было отпущено много колкостей и острот про «глэм-роковых сопляков». Но Микки потребовался всего один концерт, чтобы заткнуть им рот. Вот так – после этого все шутки прекратились. Все говорили: «Господи Боже», а я смеялся и отвечал: «Да? А не вы ли, ребята, еще час назад шутили про сопляков и глэм-рок?» Должен сказать, что Микки лучший барабанщик, с которым мне когда-либо приходилось играть (с другой стороны, хочу добавить, что Фил Тейлор в свое время тоже был великолепен).