ли за собой, а затем в глухом переулке сказали ему, что они бандиты и чтобы он, не оглядываясь, скорее шел домой. Сопротивления шайка ни в одном случае не встречала и на вопрос, что бы они стали делать в случае сопротивления, Б. и его сподвижники в один голос утверждали, что они бросились бы бежать и ни в коем случае никого убивать бы не стали. В одном случае, хотя им и не было оказано сопротивление, но поднялся шум и крики, они сейчас же бросились бежать. Оружия у Б. и его соучастников, по словам Б. и многих членов шайки, не было; другие говорят более уклончиво, что, может быть, у Б. и X. оружие и было, но они его ни разу не употребляли и не показывали своим жертвам; некоторые члены шайки признают, однако, что они держали правую руку в кармане, как будто у них там скрыт револьвер. Б. положительно утверждает, что, хотя он человек решительный и смелый и равнодушен к виду крови и ран, но ни в каком случае убивать или наносить раны или побои не стал бы. То же говорили и его соучастники. По их словам, когда они решались на преступление, у них и в мыслях не было, что ими может быть совершено убийство или нанесение раны; если бы встретили препятствие, убежали бы. Однако на вопрос, почему же он относится столь отрицательно к убийству, Б. достаточно полного ответа не дает: или вовсе не отвечает, или говорит, что не дорожит своей жизнью, а потому перспектива опасности не могла бы его побудить совершить такое дело и т. д. Сколько бандитских налетов совершил Б., сказать точно нельзя; он этого и сам не знает, несомненно, однако, что много. Его ближайший сотрудник X. признает себя виновным в 11 налетах и говорит, что не участвовал во многих предприятиях Б. и что Б. начал гораздо раньше его заниматься подобными делами.
Главным мотивом преступной деятельности Б. была постоянная жажда грубейших чувственных наслаждений и денег как средства получения их. Пьянство и кутежи с проститутками – вот все его интересы в жизни. Семье своей он никогда не помогал, все тратил на себя и откровенно признается, что, «когда шайка работала, жил хорошо», т. е. много прокучивал в ресторанах и «с девочками». Для этих наслаждений он живет день за днем, не ставя себе никаких особых целей и идеалов. Он – яркий пример чувственного эгоцентрика, ставшего импульсивным бандитом – прожигателем жизни. По его словам, женщины имеют роковую роль в его жизни – желание обладать ими и толкает его на преступление. «Когда я встречаю, – рассказывает он, – какую-нибудь „шикарную женщину“, я говорю себе: „сегодня я должен обладать такою же“». Единственный путь для выполнения этого, данного им себе, приказа – бандитизм. Правда, он признает, что иногда в его мысли мелькали и иные возможные пути, пути «легальные», но они казались ему длинными, трудными и такого быстрого достижения соблазнительной цели дать не могли. Для алкоголя и кокаина также требовались деньги. Ради этих наслаждений он и совершал свои преступления. Если принять во внимание, что жажда половых наслаждений и наркотиков соединялась у него с вспыльчивостью, порывистостью, с неумением обуздывать себя, с раздражительностью и равнодушием к чужим страданиям, со смелостью и со знакомством с техникой преступлений, приобретенным еще на службе в уголовном розыске, с отсутствием развитого воспитанием нравственного чувства, то внутренние пружины его поведения станут вполне понятны. В преступлениях своих он не раскаивается и потерпевших не жалеет. Людей он, по его словам, ненавидит. Он даже склонен оправдывать себя. Когда он совершал или подготовлял преступления, он не думал, хорошо это или плохо, не думал и о наказании. Правда, после преступлений ему иногда приходила в голову поговорка: «сколько веревочке ни виться, а концу быть», но он думал, что поговорка эта верна не для всех случаев, что при некоторой ловкости, которая у него есть, «дела могут продолжаться и без конца». Теперь, когда он сидит в тюрьме, ему «горько и досадно, что он ошибался». Когда он готовился к преступлению и шел на последнее, «рассудок у него молчал и выступал на сцену уже после», почему он сам называет себя «человеком эмоциональным, у которого рассудок говорит уже после поступка». После совершения преступления он иногда думал о нем, старался найти оправдание и находил. «Являлась мысль, – говорит он, – что преступление нехорошо, люди и закон говорят это. Я начинал разбираться и приходил к выводу, что закон недостаточно гибок, не может ко всему примениться. Я видел, что невинных наказывают, а виновных оставляют без наказания, и что люди это делают и пишут законы оттого, что от этого им хорошо. А значит, к черту их закон»… Таково его убеждение, сложившееся в ответ на смутный протест, поднимавшийся у него самого против его подвигов и свидетельствующий, что где-то на дне его нравственного сознания сохранились следы нравственного чувства, хотя и очень слабо, но по временам его тревожившего. Он выдает себя за сторонника Штирнера, называет себя анархистом-индивидуалистом и говорит, что «все, что бы я ни делал, правильно и хорошо, а до того, что думают другие люди, мне дела нет». Но он сознается, что все эти «оправдания» он придумал уже после своих преступлений и что в генезисе его преступлений эти его «убеждения» роли не играли. Да и убеждения эти он не считает еще окончательными. А потому он не решается и категорически ответить на вопрос, стал ли бы он совершать новые преступления, если бы его освободили: неизвестно, какие убеждения у него сложатся в конце концов. Во время беседы с ним он был еще подследственным и говорил, что ждет себе «высшей меры наказания» и к этому равнодушен, так как жизнью не дорожит. Несомненно, что тяжкая наследственность, постоянный разврат и пьянство, а также сифилис наложили ясную печать на состояние нервной системы Б. К числу нервно здоровых его причислить нельзя, хотя и какой-либо душевной болезни у него нет. Он хорошо осмысливает окружающее, довольно находчив, склонен к резонерству, действует с осторожным учетом всех обстоятельств и способен сдерживаться, если признает это выгодным для себя и нужным. Он говорил, между прочим, что оружие они не брали и не находили нужным им угрожать, потому что вполне учитывали «обстановку действия и психологию русского обывателя», что он не грозил, не ранил и не убивал, потому что не боялся опасности и не находил нужным этих действий, что карманных краж, например, он не стал бы совершать, потому что они редко бывают выгодны, и т. д. Своих сотрудников он убеждал своей диалектикой, вообще имел явное на них влияние. Некоторые сотрудники говорили, что он собирал их, читал им какие-то книги Дарвина, причем выдержками из этих книг старался убедить их в верности приписываемого им Дарвину принципа, что свое счастье надо, не стесняясь, строить на чужом несчастье. На одного из сотрудников проповедь этого принципа произвела удручающее впечатление, он с ним примириться никак не мог, считал его неверным и решил отстать от шайки, другие же сотрудники или относились к этому учению равнодушно, или даже проникались им. Было бы ошибочно, однако, на основании этих поучений зачислять Б. в ряды преступников-резонеров. Он сам признает, что поступал не в силу каких-либо убеждений, а подчиняясь голосу чувственных потребностей, требовавших денег для полового разврата и пьянства. Резонерство у него служило для того, чтобы после преступления устранить поднимавшуюся из глубины критику и чтобы ослабить или уничтожить протест нравственного чувства у других членов шайки. В заключение характеристики его надо добавить, что он выдал всех своих соучастников, по его объяснению, под влиянием кокаина, а более вероятно, – по соображениям выгоды, может быть, даже с надеждой вновь вернуться на службу в уголовный розыск. Он был арестован 20 сентября 1923 года тотчас после преступления и, по его словам, «занюханный»; «не будь я занюхан, – говорит он, – живым бы в руки не дался, а то и сам завалился, и всю шайку завалил».
Резко выраженный тип прожигателя жизни представляет и ближайший помощник Александра Б. – Василий X., 25 лет, из крестьян Черкизовской волости, под Москвой, по профессии слесарь, холостой, раньше не судился. Все детство провел в деревне у родителей. Лет 13 окончил сельское училище, учился «так себе», «не особенно хорошо, воспитание получил не такое», – поясняет он. Живя в деревне, все время занимался крестьянскими работами и одновременно подучился слесарному делу. С 16 лет был отдан в Москву в слесарную мастерскую. «Я больше всего обожаю свое слесарное дело, – говорит он, – могу быть и механическим, и водопроводным, и строительным слесарем». В голодные 1918,1919 и 1920 годы служил в Москвотопе комендантом. С деревней он связи не порывал и время от времени ездил туда. В 1921 году сгорел оставшийся ему после родителей дом в деревне – отец его умер в 1920 году, мать – раньше; ему дали «на погорельце» дачу на слом, но не было денег построиться. Инвентарь также постепенно исчез, и его связь с крестьянским хозяйством и деревней порвалась. К этому времени и относится начало его совместной преступной деятельности с Б., с которым он был давно знаком как с односельчанином. Лето 1921 года он проработал у одного подрядчика, к осени хозяин его рассчитал. «В первый день Рождества, – говорит он, – пришлось без хлеба сидеть». В это время встретившийся с ним Б. предложил ему «дело», т. е. участвовать в бандитском налете. Он не утверждает, что Б. соблазнил его на ограбление. «Я не знаю, – говорит он, – как это взрослого человека соблазнить можно». «Я сам знаю, что можно, а чего нельзя». Но обстоятельства, по его словам, были трудные, а пример Б., жившего «этими делами», показался Василию X. соблазнительным. После некоторых колебаний он согласился участвовать в конце 1921 года в первом ограблении, а затем, в 1922-м и 1923 годах, совершил еще ряд бандитских нападений. В общем, он признает себя виновным в 11 нападениях. Многие из этих нападений он учинил совместно с Б., другие же самостоятельно, пригласив себе на помощь Дмитрия А. В шайке Б. X. играл очень видную роль, он был главным его помощником; по-видимому, в недрах этой шайки, как ее ответвление, существовала группа участников, которая работала то с Б., X. и остальными вместе, то с X., под его руководством. Таковы, например, два налета, учиненные X. совместно с Дмитрием А. Характер нападений шайки Б. описан выше: приходили к частной квартире, стучали или звонили, входили под видом обыска, собирали всех в одну кучу, командовали «руки вверх», отзывали хозяина и, в то время как остальных кто-нибудь из шайки – один или вдвоем – сторожил, с хозяином осматривали шкафы, комоды и сундуки, забирали деньги и драгоценности, а иногда и некоторые дорогие вещи из платья, и удалялись. Иногда потерпевшие до самого конца не догадывались, что стали жертвой бандитского нападения, иногда догадывались довольно скоро, но сделать ничего не могли. Василий X. играл в этих нападениях важную роль: производил «обыск», связывал, обыскивал и т. п. На свою деятельность он смотрит не с особенно строгим осуждением. Во-первых, он оправдывает себя нуждой, хотя нужда если и толкнула его, то лишь на первое преступление. Да и в этом случае ссылка на нужду может быть принимаема с большим сомнением и осторожностью, если не терять из виду, что Василий X. – человек одинокий, опытный слесарь и имеет брата, который у Ваганьковского кладбища держит свою мастерскую, где и ему находилась, по