Семинаристы или бурсаки нередко обладали заметным поэтическим дарованием и даже становились профессиональными литераторами. Их творчество отражало не только основы усвоенных ими знаний, но и заключало в себе оценку их реального быта и нравов. Заметное место в поэзии семинаристов занимала сатирическая струя. В их поэтическом творчестве особо выделяются мотив «разгульной жизни» и связанный с ним мотив «пития». Именно это понятие становилось для семинаристов сферой преломления самых разнообразных смыслов, включающих в себя как представления о высоких материях, так и бытовых проявлениях семинаристской жизни. Это своеобразная бравада, которая становилась неотъемлемой частью их общежития. Мотив вина преломлялся как своеобразный концепт, связанный с христианским представлением о вине «как крови Господней», и носил эвхаристический смысл. Одновременно этот мотив воспринимался в сугубо бытовом, сниженном варианте. Семантическое поле, образуемое этими двумя полюсами включало в себя большой спектр оттенков смысловых значений: мотив свободы от канонов семинарского быта, свободы духа, вызов традиционной морали, чувство корпоративного братства (единения), «уход» от тягот жизни и т. д.
Так, в песне «Если хочешь быть спокоен» наблюдаем рефрен «плевать!», отражающий отношение семинаристов ко всему, что мешает быть свободными:
Если хочешь быть спокоен,
В жизни горести не знать, —
Будь всегда собой доволен,
Думать так: на все плевать!
Как студент, ты все по воле
Должен делать, иль гулять;
Если хочешь — сиди в школе,
А то в портерной — плевать![133]
Семантическое поле концепта «пития» часто пересекается с концептом «разгульной жизни». Так в песне «Воспоем мы, братцы, канту прелюбезну» помимо перечисления напитков, которые собираются пить семинаристы, возникает тема «красных девиц», придающая элемент эротизма:
С красными девицами,
Станем мы играти!
Бросим взоры,
Пойдем в горы
Погуляем, погуляем!
Купим водки алой, —
Золотой — французской,
Притом не забудем
Взять с собою русской!
…Первую-то выпьем, —
Станем поздравлять!
Вторую-то выпьем, —
Станем цаловать!
Ах, обоймем, —
Поцелуем!
Сердцем вздохнем![134]
Или, например, в стихотворении «Вот камень претыкания» семинаристы, как бы предвидя свою будущую жизнь в приходе, показывают невозможность изменить собственную внутреннюю сущность:
…Дьячками мы прилежными
По виду будем жить;
Во всем же прочим прежними
Имеем честь пребыть:
И трубочку, и водочку
Не будем оставлять…[135]
Эти произведения по форме чаще всего рукописные, но они примыкают к фольклорным, поэтому могли бытовать как в устной, так и в письменной форме.
Полная семантическая картина концепта «семинаристской тяжелой / веселой жизни» устанавливается на основе нескольких факторов. Первым фактором является выбор «ракурса» при рассмотрении текстовой ситуации и соотнесение ее с концептными смыслами.
Двенадцать лет с тоской долбили
Мы одряхлевшую латынь;
Из-за нее нас били, били! —
Она нам горче, чем полынь!
Ах, много вынесла ты горя,
Победна наша голова!
Не знала отдыха, покоя —
Всегда, всегда в труде была![136]
Второй фактор — это внутренняя структура текста, в которой детализируется семантическое поле «тяжелой жизни» и усиливается рифмой «долбили — били, били». При всей тяжести семинаристского житья, их поэтические тексты наполнены некоей «ободряющей» интонацией или энергией, в которой ментальность автора-семинариста (молодого человека с нерастраченной энергией) в данном тексте проявляется имплицитно, например, в концептах «одряхлевшая латынь», «победна наша голова». На наш взгляд, здесь происходит своеобразное доминирование одного концепта над другим.
В восемьсот восьмом году
Было в Твери городу.
Ой, калина моя!
Ой, малина моя!
Семинаристик молодой,
Постояльчик удалой
Ой….
Он пивца, винца не пьет,
В рот хмельного не берет,
Ой…
А чтоб быти веселу, —
Курит трубку табаку,
Ой…
Вот старуха-лепетуха —
Не любила того духа…
Ой…
На улицу выходила,
Профессору говорила.
Ой…..
Профессор-то рассудил,
Бабу в шею проводил.
Ой…..
Ты старуха не сердись,
С семинаристом помирись.
Ой….
Использование припева народной песни придает игривый характер стиху, отсылает к народному стереотипу восприятия пития, курения, веселья. Иронизирование над старухой-лепетухой невольно усиливает интерпретационные возможности концепта профессора-учителя-наставника: от положительного (в песне) до отрицательного.
Концептуальные совокупности источников народной конфессиональной сатиры чрезвычайно широки: в русском сатирическом фольклоре пародируются церковные службы, катехизис, молитвы, официальные документы.
Примечательна и пародия на песнопения, которые в церкви распевались на «гласы». Эти напевы многие священнослужители запоминали благодаря так называемым «подобнам» с шуточным содержанием:
Глас 7-й
Возрадуется пьяница о склянице
И уповает на полштоф.
Привычное содержание церковных «гласов» заменялось на «необычное» сниженное, комическое, шуточное. Это «необычное» становилось «обычным», хорошо запоминающимся, формульным, знаковым, которое можно было вспомнить в любых обстоятельствах, а вслед за текстом вспоминался и напев. Происходило прочтение ментальной модели текста.
Настоечка двойная,
На зелье составная,
Сквозь уголь пропускная —
Восхитительна!
И стоит лишь напиться, —
Само собой звониться,
И хочется молиться
Умилительно![138]
Такое явление: неразрывной связи текста и напева отмечается и в авторской литературной пародии. Формальные признаки текста сочетаются с очень сильной позицией напева в проявлении суггестивности. Видимо, поэтому многие поэты-самоучки, авторы пародий использовали песенную форму, пародируя определенной содержание. Известная песня студентов «Там, где Крюков-канал» имеет вятский семинаристский вариант «Там, где Вятки конец».[139] Песня исполнялась на мотив «началки», то есть начальной молитвы, в ней сатирически обыгрываются библейские реалии и цитаты.
Там, где Вятки конец,
Где уж поле и лес
Вскольем место у нас
Называется.
Припев:
Пиво, пиво, пиво, пиво.
Пиво тра-ра-ра,
Вспомни ты, как испили
Втроем мы три ведра.
Припев.
Есть там дом небольшой,
Невысокий такой.
Этот дом «Капернаумом»
Именуется.
Припев.
Питейный дом семинаристы называют «Капернаумом», как известно, Капернаум — это «село Наума» или «село утешения» Иисуса, который предрек, что «и ты Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься». Таким образов, в концепте «питейного дома» выявляется несколько семантических полей: от «блаженного забытья в вине» до «бесовского соблазна вином».
Там Никитин Иван,
Из болванов — болван,
От чужих кошельков
Наживается.
Припев
От зари до зари,
Лишь зажгут фонари,
В этот дом семинары
Шатаются.
Припев.
И всю ночь на пролет
Они пьют и поют,
Меж собой и с другими
Ругаются.
Припев
Крик, шум, смех никогда
Не стихает тогда,
Звонким эхом кругом
Разливается.
Припев
А когда в голове,
Как в чугунном котле
Винный пар до конца
Уж сгущается.
Припев.
Тогда пьяных семья,
«Вся свиньею свинья»,
В «Alma mater» свою
Отправляется.
Припев.
Но решетчатый двор
И на дверях запор
Для гуляк тут преградой
Является.
Припев
Но не в первый уж раз
Каждый пьяный из нас
«Яко тать ину де»
Преправляется.
Припев.
Между тем у ворот,
Точно мартовский кот,
Сам Лепорски жандарм
Дожидается.
Припев.
И известен финал,
Всех гуляк он поймал
И доволен собой,
Улыбается.
Припев.
Сатирический концепт «жандарма» расширяется до похотливого мартовского кота, который, дождавшись «добычи», «доволен собой, улыбается». Еще одним мотивом в этой песне является мотив «как святой Иван Богослов[140] взирает на забавы семинаристов» (в других вариантах упоминается святой Харлампий):
А Иван Богослов,
Покровитель ослов,
Сверху смотрит картины,
Катается.
Припев.
Ах, зачем я старик
И на небо проник?
Вон, ведь как на земле
Забавляются.
Припев.
И питомцы мои,
Семинары мои
Лучше всех пьют везде,
Отличаются.
Припев.
«Сколь-то испивающий»[141]
А Харлампий святой