играли в шарики, да так ловко, что никто не мог ее уличить.
Взрослая дочь Харлингов — Френсис — занимала важное место в нашей жизни. Она была главной помощницей отца и управляла конторой, когда он уезжал. Зная ее недюжинные способности, мистер Харлинг и взыскивал с; нее строго. Он платил дочери хорошее жалованье, но свободные дни ей выпадали редко, и отвлечься от дел Френсис никогда не удавалось. Даже по воскресеньям она, заглядывала в контору, чтобы просмотреть почту и, ознакомиться с курсом цен. К сыну, который ничуть не интересовался делами, а готовился поступать в военно-морскую академию в Анаполисе, мистер Харлинг относился крайне снисходительно: покупал ему ружья, инструменты, батарейки и никогда не спрашивал, что тот с ними делает.
Френсис была в отца — темноволосая и такого же роста. Зимой она носила котиковую шубу и котиковую шапку, и по вечерам они с мистером Харлингом часто вместе возвращались из конторы, рассуждая, как равные, о скоте и перевозках зерна. Иногда после ужина Френсис забегала к дедушке, и эти посещения очень ему льстили. Не раз они вместе ломали голову, как вызволить из беды еще одного невезучего фермера, попавшего в лапы к Уику Каттеру, ростовщику из Черного Ястреба. Дедушка говорил, что Френсис Харлинг разбирается в кредитах не хуже банковского служащего. Двое или трое наглецов, решивших надуть ее при заключении какой-то сделки, сели в лужу и только ославили себя. Она знала всех фермеров в округе — кто сколько земли возделывает, у кого сколько голов скота, у кого какие долги. Эти люди интересовали Френсис не только из-за деловых связей. Они занимали ее, словно герои книги или пьесы.
Во время своих поездок по округе Френсис не раз делала крюк, чтобы проведать стариков или побеседовать с женщинами, которые редко попадали в город. Она с полуслова понимала древних старушек, не знающих английского, и даже самые скрытные и недоверчивые из них незаметно для себя рассказывали ей о своих заботах. В любую погоду она ездила на все похороны и свадьбы. Если дочь какого-нибудь фермера выходила замуж, она знала, что получит свадебный подарок от Френсис Харлинг.
В августе от Харлингов собралась уходить кухарка-датчанка. Бабушка уговаривала их нанять Антонию. Дождавшись, когда Амброш снова приехал в город, она изловила его и стала втолковывать, как выгодны для него любые связи с Кристианом Харлингом, как это укрепит его кредит. В одно из воскресений миссис Харлинг и Френсис отправились в долгий путь — к Шимердам. Миссис Харлинг сказала, что хочет посмотреть, "из какой семьи эта девушка", и обо всем договориться с ее матерью. Я был во дворе, когда вечером на закате они возвратились домой. Проезжая мимо, они засмеялись и помахали мне, и я понял, что они в прекрасном настроении. После ужина дедушка ушел в церковь, а мы с бабушкой, не теряя времени, через дыру в живой изгороди перебрались к соседям, чтобы узнать, как они съездили к Шимердам.
Миссис Харлинг сидела на веранде с Чарли и Салли, отдыхая после утомительной поездки. Джулия покачивалась в гамаке — она любила понежиться, а Френсис, не зажигая огня, играла в соседней комнате на пианино и через открытое окно переговаривалась с матерью.
Увидев нас, миссис Харлинг рассмеялась.
— Так и знала, миссис Берден, что сегодня вы бросите посуду грязной! воскликнула она.
Френсис закрыла крышку пианино и вышла к нам.
Антония понравилась им с первого взгляда, они сразу поняли, какая это прекрасная девушка. Что же до миссис Шимерды, то она показалась им очень забавной. Миссис Харлинг не могла говорить о ней без смеха.
— Я, наверно, лучше вас знаю эту породу, миссис Берден. Вот уж два сапога пара, этот Амброш и его матушка!
Они долго торговались с Амброшем из-за того, сколько денег выдавать Антонии на одежду и карманные расходы. Он считал, что весь месячный заработок Антонии до последнего цента должен выплачиваться ему, а уж он будет покупать ей ту одежду, какую сочтет нужной. Когда миссис Харлинг твердо заявила, что намерена удерживать пятьдесят долларов в год и отдавать их самой Антонии, Амброш возразил, что они просто хотят забрать его сестру в город, разодеть в пух и прах и потешаться над ней. Миссис Харлинг живо изображала, как вел себя Амброш во время переговоров, как он то вскакивал, то снова садился, как нахлобучивал шапку, давая понять, что покончил с этим делом, как дергала его за полу мать и уговаривала по-чешски. В конце концов миссис Харлинг согласилась платить Антонии три доллара в неделю — хорошее жалованье по тем временам — и покупать обувь. Насчет обуви снова вспыхнул горячий спор, пока миссис Шимерда не решила, что будет каждый год посылать миссис Харлинг трех откормленных гусей, "чтобы быть квиты". В следующую субботу Амброш обещал привезти сестру в город.
— На первых порах она, наверно, покажется неловкой и неотесанной, озабоченно заметила бабушка, — но, если тяжелая жизнь ее вконец не испортила, лучшей помощницы вам не найти, уж такая она по натуре.
Миссис Харлинг рассмеялась быстрым, решительным Смехом.
— Да я нисколько не беспокоюсь, миссис Берден! Я сумею сделать из этой девушки то, что надо. Ей всего семнадцать, еще не поздно учиться новому. А ведь она прехорошенькая! — горячо добавила она.
Френсис обернулась к бабушке:
— Да-да, миссис Берден, об этом вы нам не сказали. Когда мы туда приехали, она работала в огороде — босая и оборванная. Но какие у нее красивые руки и ноги! И такие загорелые! А щеки будто темно-красные персики!
Нам было приятно это услышать. Бабушка сказала с чувством:
— Когда она только приехала сюда, Френсис, и ее воспитывал отец, человек добрый и благородный, она была прелесть какая хорошенькая. Но что за тяжкая доля ей досталась — вечно под открытым небом с этими грубиянами жнецами! Бедная Антония! Она выросла бы совсем другой, будь ее отец жив!
Харлинги попросили рассказать о смерти мистера Шимерды и о тогдашнем буране. К тому времени, как показался идущий из церкви дедушка, мы успели сообщить им почти все, что знали о Шимердах.
— Вот увидите, Антонии здесь будет хорошо, она позабудет прежние беды, — уверенно сказала миссис Харлинг, когда мы поднялись и стали прощаться.
В субботу к задним воротам нашего дома подкатил Амброш; Антония, соскочив с повозки, бросилась прямо к нам в кухню, совсем как раньше. Она была в чулках, в туфлях и очень волновалась, даже голос прерывался. Тони шутливо потрясла меня за плечи:
— Небось забыл меня, Джим?
Бабушка расцеловала ее.
— Благослови тебя бог, дитя! Теперь смотри старайся и не подведи нас.
Тони с жадным интересом оглядывала дом и всем восхищалась.
— Может, теперь я стану такой, какие вам нравятся, раз буду жить в городе, — сказала она с надеждой.
До чего же приятно было, что Антония снова рядом, что можно видеть ее каждый день, почти каждый вечер! Миссис Харлинг находила у нее только один недостаток: уж слишком она увлекалась игрой с детьми, могла и работу забросить. Тони носилась с нами по саду, следила, "чья берет", когда мы сражались, бросаясь сеном в конюшне, изображала медведя, спустившегося с гор, и утаскивала Нину. С каждым днем она все лучше говорила по-английски и к началу занятий в школе болтала не хуже нас.
Я досадовал, видя, с каким восторгом Тони относится к Чарли Харлингу. Только потому, что он учился лучше всех в классе, мог починить водопровод, дверной звонок или разобрать часы, она, казалось, считала его чуть ли не принцем. Ни одна просьба Чарли не была ей в тягость. Она заворачивала ему завтраки, когда он собирался на охоту, чинила его перчатки, пришивала пуговицы к охотничьей куртке, пекла его любимые ореховые торты и кормила его сеттера, когда Чарли уезжал с отцом. Антония сшила себе из остатков старых вещей мистера Харлинга домашние туфли и шлепала в них по пятам за Чарли — ну просто не знала, как ему еще угодить.
Если не считать Чарли, то больше всех, я думаю, она любила Нину. Нине было всего шесть лет, но чувствовалось, что характер у нее посложнее, чем у брата и сестер. Она была капризной, обидчивой, одно любила, другое неизвестно почему терпеть не могла. От малейшей досады или огорчения ее карие бархатные глаза наливались слезами, она вздергивала подбородок и молча уходила. Напрасно мы кидались за ней и пытались ее уговорить. Она была непреклонной. В ту пору я считал, что только Нинины глаза могут становиться такими большими от слез и только она умеет так много плакать. Миссис Харлинг и Антония неизменно вставали на ее защиту. Нам даже не давали оправдаться. Обвинение звучало кратко:
— Вы довели Нину до слез. Ступай-ка, Джимми, домой, а ты, Салли, займись арифметикой.
Мне самому нравилась Нина, она была такой необычной, неожиданной, и глаза у нее были красивые, но часто мне хотелось задать ей хорошую взбучку.
Когда мистер Харлинг уезжал, мы проводили в их гостиной веселые вечера. Если же он был дома, детей рано укладывали спать — или они приходили играть к нам. Мистер Харлинг не только требовал, чтобы в доме было тихо, он хотел, чтобы жена занималась им одним. Обычно он уводил ее к себе в комнату в западной пристройке и целый вечер обсуждал с ней свои дела. А для нас, хоть мы и не сознавали этого, миссис Харлинг была необходима как зрительница, ведь, играя, мы всегда поглядывали на нее, не подскажет ли она нам чего. Ничто не льстило нам так, как ее короткий смешок.
В спальне мистера Харлинга стоял письменный стол, а у окна — кресло, в которое никто, кроме него, не садился. По вечерам, когда он бывал дома, я видел его тень на шторе, и даже тень казалась мне высокомерной. Миссис Харлинг никого вокруг не замечала, если муж был рядом. Перед тем как он ложился спать, она всегда относила ему пиво с кусочком семги или анчоусами. Он держал у себя в комнате спиртовку и французский кофейник, там жена и варила для него кофе, когда бы он ни пожелал, даже среди ночи.
Отцы семейств в Черном Ястребе по большей части ничем, кроме своих домашних дел, не интересовались: платили по счетам; отсидев в своих конторах, гуляли с младенцами, катая их в детских колясках; поливали газоны из распрыскивателя, а по воскресеньям вывозили на прогулку домочадцев. По сравнению с ними мистер Харлинг казался мне исполненным величия и власти. Он разговаривал, натягивал перчатки, здоровался с видом человека, сознающего свое превосходство. Роста он был невысокого, но ходил с надменно поднятой головой, что придавало ему важный вид, а глаза его