– Храбрыми и сильными, хм…
Ушка смотрела перед собой.
– Твоя мама храбрая и сильная?
– Не знаю. Мы же приехали из Аргентины. Там же все было иначе. Но… Да, ей пришлось все делать самой. Отца там не было.
Каждый раз, когда я упоминала об отце, я замечала, что Ушка грустнеет. Я прикусила губу. Глупая корова, зачем его упоминать? Я попыталась сменить тему.
– В них точно что-то есть. Стиль. Это je ne sais quoi.
Ушка вдруг на меня посмотрела.
– В тебе тоже оно есть.
– Что?
– Это не знаю что.
Мы рассмеялись.
– Je ne sais quoi. Не знаю что, – повторила Ушка.
– Раньше я могла так же дурачиться с мамой. Но с тех пор как мы переехали сюда, это почему-то перестало работать, – сказала я.
Ушка выпрямила спину.
– Сильные и храбрые.
Мы снова прыснули.
– Сильные…
– Храбрые…
– Послушные…
– И скучные…
Мы упали друг другу в объятия.
– Нееет.
– Мы такими быть не хотим.
– Мы такими не станем. – Ушка взяла меня за плечи и пристально посмотрела в глаза. – Поклянись, – велела она.
Я торжественно подняла правую руку.
– Клянусь.
– Мы будем как Брижит Бардо и Жанна Моро или Катрин Денёв, знаешь?
Я покачала головой.
– Да ты ничего не знаешь. В мире существуют не только Гете и Бетховен.
– Гете и кто?
Мы снова затряслись от хохота.
– «Переверни Бетховена»[10] Чака Берри, знаешь? – допытывалась она.
– Не-а.
– Элвис Пресли, «Тюремный рок»?[11]
– Нее.
– «Твое обманчивое сердце»[12] Хэнка Уильямса, «Рок круглые сутки»[13] Билла Хейли, «Тутти Фрутти»[14] Литл Ричарда, Джерри Ли Льюиса, «The Platters», Джонни Кэша?
– Никого не знаю.
– Ну хоть Петера Александера?
– Его постоянно слушает мой двоюродный брат.
– Позорные родственники? Ты их от меня скрывала, признай.
Ушка устранила пробелы в моем образовании, а я познакомила ее с миром аргентинского танго и гаучо. На переменах мы вместе отрабатывали шаги в школьном дворе. Ушка довольно быстро взяла на себя ведущую роль – она была не только старше, но и выше меня. За нами начали пристально наблюдать. Поползли разговоры, подстрекаемые честолюбивой Беттиной с брекетами и широкой лягушачьей улыбкой. Думаю, именно она пустила слух, что мы считаем себя лучше других и к тому же влюблены друг в друга, что считалось позором. Но нам было плевать. Мы наслаждались особым статусом. В конце концов мы поклялись, что будем какими угодно, только не храбрыми, послушными и скучными. Но мы были по-своему сильны. Легкий флер нечестивости оказался даже на пользу. Мальчики с подозрением смотрели нам вслед, но делали это украдкой – нас все же слегка опасались. К тому же никто не хотел связываться ни с жердью, дочерью предателя родины, как говорили об Ушке, ни с иностранкой, чьи родители были во время войны неизвестно на какой стороне. Мы вызывали подозрения.
Время с Мопп
На второй неделе приехала Мопп. Она каждый день готовила нам еду, ходила за покупками, забирала грязное белье, следила, чтобы я делала уроки. Приготовив ужин, она исчезала до следующего утра. Так тянулся день, пока наконец мы не падали в объятия спасительной ночи. Каждый в своей комнате. Одиночество вдвоем. Отец был не слишком разговорчив и до отъезда моей матери, а теперь он окончательно замкнулся в своей раковине. Днем он спал, вечером читал. Я начала задаваться вопросом, не сожалеет ли он о созданной семье.
Я усердно училась в школе. Думала, может, его порадуют хорошие оценки. Но когда я показывала ему свои тетради, он лишь бросал беглый взгляд, хвалил меня – каждый раз одними и теми же словами, спрашивал, не нужна ли помощь, и возвращался к своим книгам, когда я гордо качала головой. Сегодня я думаю, что наши отношения были полны недопонимания.
Столь горькое положение сблизило меня с Мопп. Из чужого человека она постепенно превратилась в союзника, которому я доверяла иначе, чем Ушке. Через три недели я впервые заставила себя задать вопрос, который назревал во мне, как скрытое воспаление, с тех пор как уехала мать.
– Что мама делает в Аргентине?
– Думаю, хочет попрощаться, в последний раз, понимаешь?
– Но почему, мы ведь уже попрощались в прошлый раз?
Прощание. Я никогда не думала об этом. Последний раз. Но о чем речь? Или о ком? Я не могла вспомнить никаких близких друзей, по которым она могла бы скучать. Может, Мерседес и Герман? Нет. Они периодически переписывались. Я знала, потому что мне тоже всегда приходилось добавлять несколько строк. Я не понимала, зачем это нужно после всего случившегося, но мать сказала, мы им очень многим обязаны, и не в последнюю очередь аргентинским гражданством, которое мы никогда бы не получили без их поддержки. Меня это не слишком впечатлило – какая мне от него польза? Там я тоже была чужой, хоть и постепенно научилась с этим мириться. Я посмотрела на Мопп.
– Надеюсь, это не пустые отговорки.
Не знаю, было ли дело в моем серьезном лице или в интонациях, но Мопп вздрогнула, погладила меня по волосам и затряслась от сдавленного смеха.
– Ну ты и штучка, Ада, та еще штучка. С чего ты взяла?
– Не знаю.
Я несколько раз пожала плечами, не осмеливаясь делиться с ней своими тревогами.
– Как вы познакомились в Лейпциге? – спросила я вместо этого.
– Мы обе работали в больнице, куда она попала вскоре после своего бегства из Франции.
– Какого бегства?
Мопп посмотрела на меня.
– Мама никогда тебе не рассказывала?
Я покачала головой.
– Возможно, тогда мне тоже не стоит…
– Пожалуйста.
– Хм…
Она снова искоса на меня посмотрела.
– Когда она приехала в Лейпциг, то была очень ослаблена. В лагере Гюрс их почти не кормили.
Снова Гюрс.
– Что это?
– Что?
– Лагерь.
– Ну… вроде тюрьмы.
– Прямо с колючей проволокой и стенами?
– Думаю, без стен, но с колючей проволокой.
– Где?
– В Гюрсе. Это во Франции… В Пиренеях… Недалеко от Испании.
– Почему? Что она такого сделала?
– Ничего.
– Ничего? Но ведь за это не сажают в тюрьму. Нет, она должна была что-то сделать. Она преступница?
– Нет. Это только похоже на тюрьму. Лагерь, это… Тогда были… Что же, в школе вам ничего не рассказывают?
Я снова покачала головой.
– Гм… Ну… Лагерь, в смысле такие лагеря… Были тогда созданы французским правительством… Господи, детка, это все очень сложно и не слишком приятно, и, честно говоря, я не знаю, правильно ли делаю, что тебе об этом рассказываю, твоя мама может меня отругать, понимаешь?
– Мы не обязаны ей рассказывать.
– Но это будет уже почти ложью…
– Нет, секретом. Нашим секретом. – Я умоляюще на нее посмотрела. – Я люблю секреты. У нас с моей подругой Ушкой тоже они есть. Например, она рассказала мне, что Гитлер убил ее отца, потому что тот пытался его убить.
– Гитлер?
– Да.
– Он пытался убить Гитлера?
Она посмотрела на меня, будто я сказала нечто совершенно абсурдное.
– А как его зовут, ну то есть…
– Никак не могу запомнить его фамилию, такая длинная, с «фон» и «цу»…
– Дворянская?
– Думаю, да…
– Он имеет отношение к 20 июля?
– Что это?
– Ну… История тоже непростая… Было несколько очень храбрых людей, которые хотели убить Гитлера, пока он не завоевал… В общем, раньше… Тебе не рассказывали в школе про Клауса графа фон Штауффенберга?
– Графа фон что?
– Штауффенберга.
– Нет.
– Возможно, отец твоей подруги имел к нему отношение.
– Да, может.
– Ну, убийство, которое они так долго планировали, чтобы освободить мир от Гитлера, к сожалению, не удалось. Гитлер не пострадал. Ну, почти. А вот Штауффенберг и его сообщники были той же ночью расстреляны за государственную измену и покушение на убийство фюрера.
– Кто их расстрелял?
– Нацисты.
– За измену?
Мопп кивнула.
– Может, поэтому некоторые в школе называют Ушку дочерью предателя.
– Кто так говорит?
– Например, господин Хинц, наш учитель истории, и некоторые ученики.
– Поверить не могу. Учитель истории? Нет, Ада, они были отважными людьми и пожертвовали жизнями, пытаясь спасти Германию и всех нас от гибели.
– Но почему их тогда расстреляли?
– Потому… Потому что они хотели помочь таким, как твоя мама, помочь людям, которых отправляли в лагеря или даже убивали.
– Маму хотели убить?
– Знаешь, это просто ужасно… но… да.
– Мою маму?
Мне стало дурно.
– Но почему? Ты же сказала, она не сделала ничего плохого, значит, ее ведь нельзя наказывать? Нельзя же просто так взять и убить человека. Это грех. Смертный грех. Они не могли.
– Тем не менее.
С лица Мопп исчезло все веселье.
– Как же она тогда выбралась из того лагеря?
– Не знаю. Она никогда мне не рассказывала. Иногда мне кажется, она и сама не знает. Понимаешь, если человек не хочет о чем-то говорить, его желание нужно уважать. Возможно, ему требуется время.
– Вот почему никто об этом не говорит?
– Возможно. Знаешь, я никогда об этом не думала, но, возможно, ты права.
– Но если мама ничего не сделала, почему… В смысле, как тогда они могли ее запереть?
Мопп посмотрела мне в глаза.
– Твоя мама иудейка.
– Кто?
– Это было смертельно опасно. Они истребляли иудеев.
– Но я ведь католичка. И мама тоже.
– Предосторожность.
– Зачем?
– Чтобы с вами больше ничего подобного не случилось.
– Так мама правда иудейка?
– Да.
– А я? Кто я? Значит, я не католичка?
– И да, и нет.
– Иудейка и католичка… и аргентинка… и немка?