– Вроде того.
– Не понимаю.
– Да уж, понять непросто.
– Поэтому со мной никто не разговаривает?
– Возможно. А может, они боятся твоих вопросов.
– Почему это?
– Потому… Потому что у них нет ответов. Как и у меня.
Сегодня я понимаю, что Мопп в то время стала моим спасением. Моей опорой, ящиком жалоб и предложений, главным в жизни человеком. Когда она отпирала утром дверь квартиры, я уже успевала накрыть на стол. Ее тихое сопение, когда она поднимала свое круглое тело по лестнице или, задыхаясь, убиралась в спальне, потому что отец вечно бросал все на пол прямо там, где стоял, стало моим любимым звуком. Оно дарило мне новую уверенность – уверенность, что завтра утром настанет новый день и я выдержу все, пока есть такие люди, как Мопп. Люди, которые пережили совершенно другие вещи, в том числе – или особенно – потому, что никогда не жаловались и ничего не рассказывали, как Мопп. И при этом их молчание совершенно не казалось угрюмым. Годы спустя, когда я слегка небрежно спросила мать об их париках – было ли это знаком дружбы и не казалось ли немного дурацким, – та молча на меня посмотрела.
– Нет, – ответила она. – Во время войны Мопп изнасиловала толпа солдат.
Я пристыженно опустила глаза.
– После этого она потеряла все волосы. Все. И впредь, мое дорогое дитя, думай, прежде чем задавать глупые вопросы.
Тогда так было во многих семьях, да и в школе – вопросы задавали только глупцы. Я до сих пор поражаюсь, как можно рассказывать о массовом изнасиловании солдатами и при этом называть женские гениталии, вагину – я до сих пор с трудом произношу это слово – попой. В моем поколении сексуальность была областью самообучения: как говорил отец, на каждую кастрюльку в любом случае найдется своя крышечка.
– Мопп? – спросила я однажды, когда мать еще была в Буэнос-Айресе или Париже.
– Да?
– А мужчина?
Мопп удивленно подняла глаза.
– Какой мужчина?
– О котором вы недавно говорили…
– Когда?
– Ну, недавно, когда мы были у тебя в гостях и мне разрешили посмотреть телевизор.
Она нежно погладила меня по голове.
– Детка, не стоит подслушивать под чужой дверью.
Она надолго замолчала. Потом взяла меня за руку.
– Детка, ты втягиваешь меня в неприятности… Но ты смотришь таким взглядом, что смолчать было бы грехом.
Я подошла к ней. Она меня обняла. Ее тепло мягко и медленно переместилось ко мне.
– Знаю ли его я? Знаешь ли его ты?
– Да?
Она взяла меня за руку.
– Да.
– Он тогда приходил к нам? Еще когда мы жили с тобой? Мама и я?
– Да.
– Тот, кто подбрасывал меня в воздух?
– Да.
– Но папа подарил мне велосипед.
– Твой папа – это твой папа. Папа только один.
– Даже если ты одновременно католичка и иудейка? Немка и аргентинка?
Мопп погладила меня по волосам.
– Ада, она просто хочет попрощаться. В последний раз.
Если это было прощание – неважно, в Буэнос-Айресе или Париже – прощание означало, что она вернется. Означало, что это время закончится. Католичка, иудейка, аргентинка или немка, я никогда больше не буду девочкой без семьи, и все пройдет, сколько бы оно ни длилось.
Тутти-Фрутти
Ушка не только была на два года старше меня, она еще и все знала. Каждого певца, каждое новое направление музыки, последние фильмы, актрис, исполнявших главные роли, и их привычки, она знала, кто на ком женат и у кого очередная интрижка, она читала молодежный журнал «Браво», но кроме того, была в курсе всех взрослых сплетен и событий на международной модной арене. Она хотела стать актрисой или моделью. И невероятно длинные ноги открывали ей оба пути. Но главное, она много знала о мальчиках. Сама эта мысль наполняла меня глубоким восхищением. Мне было всего одиннадцать, но я чувствовала, как меняется тело. Каждый вечер я стояла голая перед зеркалом. У меня увеличились соски. Мне страшно хотелось обсудить это с Ушкой, но я не решалась. На самом деле она была не менее застенчивой, чем я, но куда бы она ни пошла, ее окружала аура неприступности – защита, о которой я втайне мечтала. В ее тени я даже не замечала, как впервые начала пробуждать желание, безобидные поддразнивания – их подспудная агрессивность так меня раздражала, что я долго пыталась не обращать внимания, но однажды Ушка со мной внезапно об этом заговорила.
– Ты не замечаешь, как они шепчутся?
– Кто? Где?
– Ну, вон та компания.
Мы стояли в очереди перед любимым кафе-мороженым на бульваре Курфюрстендамм, возле станции Халензее. Мальчики казались странными. Никогда не понятно, что им нужно. Теперь они нарочито небрежно прислонились к стене напротив. Им было лет по десять-двенадцать. Из-за ухмылок они выглядели почти одинаково, и мне было сложно их отличать.
– Нацелились на тебя.
– Что? Как?
– Не смотри.
– Но…
– Нет.
– Почему?
– Главная заповедь: мы позволяем смотреть.
– Позволяем смотреть?
– Да, но нам это неинтересно.
– Но… как… тогда… Как я пойму, нравится ли мне он?
– Это тебя должны восхищать, а не наоборот.
Я недоуменно на нее посмотрела.
– Это игра, понимаешь? На самом деле им нужно от нас только восхищение, но все не так просто. Они должны научиться за нас сражаться. Тогда – и только тогда – мы, возможно, мимоходом уделим им чуть-чуть внимания, но не слишком много, понимаешь, а то они решат, будто мы им принадлежим, и сразу перестанут стараться.
Я посмотрела на нее с уважением.
– Откуда ты все это знаешь?
– Наблюдения. Посмотри на взрослых, на их браки. Трагедия для нас, женщин. Мы так делать не станем.
Она протянула мне руку.
– Договорились?
Я ударила.
– Договорились.
Я не слишком понимала, что именно сейчас пообещала, но мне было все равно – я знала, Ушка права, она всегда права, она знает жизнь и знает, что от стоящих там мальчиков ничего хорошего ждать не стоит.
– Так как мне узнать, кто мне нравится?
– Работать на опережение.
– Опережение?
– Да, куда бы ты ни пришла, если там есть мужчины, их нужно рассмотреть и оценить прежде, чем они успеют заметить. Остальное – лишь вопрос правильных сигналов.
– Сигналов?
– Как только мы пришли, я сразу поняла, что там за придурки стоят. Разглядела прежде, чем они заметили нас. Мальчики медлительны и вечно заняты собой.
– А мы нет?
– У нас иначе. Они превосходят нас в одном: держатся вместе, это дело чести. А мы позволяем себя изолировать. И становимся легкой добычей.
У меня закружилась голова. У Ушки все отлично продумано. Ей уже почти четырнадцать, а мне только одиннадцать. Она знает наперед. Она вооружена. Я точно что-то делаю не так. Но от меня не ускользнуло, что мальчики больше заинтересовались мной. На самом деле исключительно мной. Хотя я ничего не делала. Не подавала никаких сигналов.
– Гляди-ка. Смотрят только на тебя. Я для них не вариант, потому что высокая. Выше их. Это первая попытка разделения. Хотя сами они держатся вместе. Ни один не выбивается. Только нас с тобой никогда не заинтересует один и тот же человек. У них все иначе, они так нас добиваются. Держатся вместе, пока мы не выберем одного. Он становится победителем по нашему решению, хотя сам этого не замечает. Остальные принимают происходящее и ждут своего шанса. Вместе они сильны. Поодиночке – никогда не осмелились бы даже взглянуть в нашу сторону. И знаешь, почему они выбрали тебя?
Я почуяла неладное.
– Потому что я меньше ростом?
– Нет.
– Нет?
– Сигналы.
– Какие? От меня?
– Здравствуйте? Чего желаете?
Продавец мороженого помахал рукой перед моим лицом.
– Два шарика в стаканчике. Лимонный, ванильный.
– Я… хм… буду…
– Девочка, я не могу ждать весь день.
Меня так разозлили его слова, что я растерялась.
– Возьми два шарика в стаканчике, тутти-фрутти, – быстро подсказала Ушка.
Я не любила смешанное фруктовое мороженое и считала стаканчики скучными.
– Рожок…
– И?
– Тутти-фрутти… Два шарика.
Неодобрительный взгляд Ушки напомнил, что стаканчик полезнее для фигуры. Я же радовалась, что смогла отстоять свое мнение хотя бы в этом вопросе. Мы побрели по площади. Когда мы проходили мимо мальчиков, Ушка взяла меня за руку. Я испугалась. Моя рука вспотела от жары, а ее была прохладной и сухой, словно ей не могло навредить солнце, вообще ничего не могло навредить. Хихиканье мальчиков сразу стихло. Мы молча проплыли мимо, вернее, плыла я, а Ушка спокойно и ровно шагала длинными ногами.
– Две девушки держатся за руки. Это их прикончит, – прошептала Ушка, когда мы повернули обратно на бульвар.
– Какой сигнал ты имела в виду?
– Они заметили, что у тебя нет плана, что ты невинна. Они любят невинных, чувствуют себя сильнее.
Сон
Наступила ночь. Меня разбудила резкая боль. Я уставилась на наручные часы. Мать подарила мне их на первое причастие. Три часа. Что мне снилось? Промелькнули последние образы. По коридору бежал мальчик. Его развевающиеся кудри напомнили мне одного из той компании возле кафе. Он на мгновение обернулся, рассмеялся и исчез. Я поспешила вверх по лестнице. Холодные полосы солнечного света падали сквозь высокие окна. Наверху послышались выстрелы. Я испуганно развернулась на месте и поспешила вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки. С последним прыжком я нырнула в большое озеро. Всплыв на поверхность, увидела в середине брошенную лодку. Робко подплыла к ней. Я очень старалась передвигаться бесшумно, но услышала громкий всплеск. Попыталась обернуться, но меня ослепило солнце. Совершенно измученная, я добралась до лодки. Схватилась за борт. На дне лодки оказалась Ушка. Она неподвижно лежала в свадебном платье из белой ткани, светлые волосы были усеяны увядшими цветами. В сложенных руках лежал конверт. На нем крупным детским почерком было написано «НЕ ОТКРЫВАТЬ». Я вскрыла его и прочла написанные изящными изогнутыми буквами слова. Их было всего два: