Когда родители вошли в ванную, он лежал у них под ногами, как выброшенная на берег золотая рыбка, задыхаясь и закатив глаза. Я прочла на их ожесточенных лицах свой смертный приговор.
Нод
Согласно Библии, Каин был изгнан Богом после убийства брата. Ему пришлось покинуть свою землю и отправиться в землю Нод. После грехопадения родители решили изгнать меня в школу на острове Шарфенберг посреди озера Тегель.
На пристани переправы висел тяжелый кусок железа. Отец по нему ударил, и с противоположного берега к нам двинулся выкрашенный в красный цвет паром.
– Остров – настоящий рай. Carpe diem. Лови момент. Это не продлится вечно.
Он смущенно погладил меня по голове. Когда отплыли на несколько метров и я обернулась, он помахал рукой и исчез. Мне кивнули два мальчика на борту. С чемоданом и рюкзаком я молча двигалась к новому жилищу. Я не замечала ни пляжа, ни криков птиц, ни брызг. Весь остров напоминал стеклянный колпак, под которым я теперь буду влачить существование, оторванная от мира.
Ученики жили в шести зданиях. Современная функциональная архитектура, застекленные вестибюли под покатой крышей, а перед ними – окруженная стенами терраса с промытым гравием для уютных посиделок. Я никогда не видела, чтобы там кто-нибудь сидел. В 1-м и 2-м корпусах жили девочки, а с 3-го по 6-й – мальчики. Моя комната находилась на втором этаже корпуса 1. Я делила ее с тремя девочками. Табеа, на два класса старше меня, крупная и решительная блондинка, Элизабет, младшая, столь же скучная, сколь застенчивая, и коренастая, всегда оживленная Хейнрике, которую они называли Хейни. Перед Табеей, как перед самой старшей, следовало отчитываться при отъезде с острова на выходные и возвращении в воскресенье. Утвержденные руководством школы поездки посреди недели тоже тщательно контролировала она. Мы возненавидели друг друга с первого дня и старались сталкиваться как можно реже.
Отец высаживал меня у переправы по дороге на работу по понедельникам и забирал по пятницам. С этого момента я жила в двух разных мирах, подвергаясь все большим испытаниям. Меня отбраковали. Рана оказалась глубокой. Я не понимала, почему меня разлучили со всем, что мне дорого. Первую неделю я тихо плакала в подушку каждую ночь. И вынашивала план побега, который растворялся на рассвете, когда меня охватывал сон. Потом я тупо пялилась в окно класса, не в силах следить за ходом урока.
– Эй, ты?
Передо мной стоял человек, которому я была обязана своей ссылкой на остров. Господин Кюль был учителем искусства и пациентом моего отца – он-то и рассказал про Шарфенберг. На его узком, потрескавшемся лице сверкали два темных глаза, как у ручной хищной птицы. Он был в растянутом синем спортивном костюме и держал в левой руке железный шар.
– Я собираюсь заняться спортом, а потом пойду в студию, не хочешь со мной? – прервал меня его голос.
Я пожала плечами.
– Тебе нравится толкание ядра?
Он поднял повыше черный железный шар.
В старой школе ни одному учителю не пришло бы в голову мне такое предложить. Девочки стреляли из рогатки, мальчики толкали ядро. Мы были для этого слишком слабы.
– Я никогда не пробовала.
– Хочешь попробовать?
Я снова пожала плечами. И почувствовала странное покалывание в руках и ногах.
– Возможно.
– Возможно, да?
Я осторожно кивнула.
– Пошли. Там дальше есть полянка, прекрасно подходит для занятий. А потом пойдем собирать.
Он двинулся вперед пружинистой походкой. Я побежала следом.
– Что собирать?
– Увидишь.
Шар оказался таким тяжелым, что чуть не выскользнул у меня из рук.
– Осторожнее, я покажу.
Он взял руку с шаром, положил мне на шею, толкнул вперед плечи, пока шар не оказался в надежной выемке. Потом немного покачал меня взадвперед.
– Приятно перенести вес с передней ноги на заднюю, вдохнуть и резко вытолкнуть руку вперед. Словно ты хочешь избавиться от того, что тебя очень сильно раздражает, и это непременно нужно выбросить. И при этом громко кричи, словно думаешь: убирайся, дрянь, оставь меня в покое. Давай. – Он отступил на шаг. Я нерешительно на него посмотрела.
– Давай, избавляйся.
Я сделала глубокий вдох. Шар полетел вместе с моим криком.
– Черт подери. И ты никогда не толкала ядро? Мне прям любопытно, что еще ты не умеешь делать.
В его речи изредка проскакивал берлинский диалект, прямо как у отца.
Мы побежали к берегу. Периодически он что-нибудь находил, наклонялся и на бегу складывал в мешок. Иногда останавливался, проводил по воде рукой, словно решетом, и вылавливал ракушку, отшлифованный камень или кусок дерева. Все приносилось в его студию в здании посреди острова – по факту, пустующем корпусе для мальчиков, который использовался только им. Занятия с ним напоминали приключения, путешествия в потаенные миры – он даже не утверждал, что их знает, а просто вновь и вновь приглашал нас их исследовать. Горы бумаги и папье-маше, проволочные каркасы, ржавые железяки, краски, перетекающие за край картины, – он просто бросал их на холст, а потом следовал им или молниеносно перенаправлял, укрощал или уничтожал кистью в то же мгновение. Потом он снова останавливался, прервав движение, объяснял, широко жестикулируя, поднимал предмет – заросший, размокший корень, чтобы показать, как он меняется на свету. По всей комнате были разбросаны рисунки, резкие наброски карандашом, углем или графитом, мрачные пейзажи его второй родины – Корсики, где выросла его жена. Он часто говорил о ней, хотя мы никогда ее не видели. Я не знала, есть ли у него дети, и спрашивать не решалась. Он казался вездесущим и непостижимым, появлялся в самые неожиданные моменты и исчезал, когда его искали.
– Можешь называть меня Бонзо, здесь все так меня зовут.
Я только что вернулась на остров после выходных. То, что я узнавала с понедельника по пятницу, испарялось из меня за субботу и воскресенье дома, словно, переезжая с острова на материк, я перемещалась между идеалом и реальностью.
– Как дела у родителей?
– Хорошо, вам привет.
– Твой отец особенный человек, я не знаю никого, кто занимал бы такое положение в обществе, а потом внезапно начал читать Канта. Хочет докопаться до сути… – Он с улыбкой посмотрел на меня. – Конечно, подобные вещи могут быть утомительными.
Я робко кивнула. Прежде я никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил о моем отце.
– Непростое детство. Жаль, что он не попал сюда, старый Блюм любил таких персонажей.
– Какой Блюм?
– Основатель всего, он управлял школой до конца войны и провел корабль сквозь торнадо уверенной рукой, без особых потрясений. Но в конце концов у него пропало желание. Рано или поздно всегда наступает конец. Подержи-ка.
Бонзо дал мне деревянную раму и натянул на нее холст.
– Вы знаете что-нибудь… О торнадо?
Он замер и посмотрел на меня.
– Никто об этом не говорит, да?
Я покачала головой.
– Дома тоже?
– Нет.
– Хм… Может, и правильно. В некоторых случаях требуется время, а твоим родителям неплохо удалось его поймать.
На мгновение мне показалось, что я не чувствую сердца.
– В смысле – поймать?
Он снова на меня посмотрел.
– Если они об этом не говорят, возможно, не следует говорить и мне.
– Пожалуйста… – Я сама удивилась, как быстро у меня вырвалось это слово.
– Должен сказать, у твоей матери превосходный вкус к живописи и мебели, она могла бы открыть галерею или антикварную лавку. Серьезно. Она произвела бы фурор, особенно в этом городе. Здесь же никто не разбирается, все из провинции. Бахвалятся и строят из себя хозяев мира, а сами заспаннее этого острова – ничего не имею против Шарфенберга, но мы и не мним себя Парижем или Нью-Йорком.
Похоже, он считал мою мать особенной.
– Не стыдись, ты должна гордиться своими родителями.
Он что, читал мысли?
– Не сердись, просто ты… – Он рассмеялся мне в лицо. – Ты как открытая книга, нужно лишь немного пролистать.
Хотя мы и не обсуждали этого с другими девочками, вскоре я начала замечать, что каждую из нас беспокоили постепенные изменения в наших телах. Молчание послевоенного времени не только укрывало воспоминания, но и душило нашу юность. Когда учителя исчезали после занятий, мы оставались предоставлены сами себе. Мальчики всегда держались вместе, пялились на нас, хулиганили, при первой возможности пытались заглянуть под юбку. Это раздражало. После наступления темноты они пробирались к нашему дому группками по два-три человека. Однажды кому-то даже удалось пролезть через открытое окно. Его поймал смотритель, и он был вынужден покинуть школу. Тогда я поняла, что у меня есть идеальный план побега. Достаточно провиниться, и меня вышвырнут. Но со временем я привыкла к новому дому. Мне помог Бонзо. Благодаря ему я завоевала определенное уважение не только среди учеников, но и среди учителей. Никто не осмеливался идти против Бонзо, он был неприкосновенен. Он делал все иначе, но с таким естественным авторитетом и страстью, что никто ему не перечил.
Даже госпожа Глюк[20]. Госпожа Глюк была моей классной руководительницей, и ее действительно так звали.
– Nomen est omen, – отметила моя мать. – Учись страдать, не жалуясь.
Ни в одном другом языке не было столько календарных изречений. С тех пор как мы вернулись в Германию, мать тоже начала ими активно пользоваться.
В мой первый день на острове госпожа Глюк строевым шагом зашла в класс и бросила портфель на учительский стол.
– Меня зовут Глюк. Аннедора Глюк.
Имя ситуации не улучшило. Ее прямоугольное лицо было покрыто сеткой тонких морщин, над острым носом висели слишком крупные золотые очки, уголки губ дергались после каждого предложения, а когда она открывала рот, то вздрагивала, прежде чем бросить нам следующие несколько предложений без точек и запятых. Говорили, раньше она заикалась. Когда она волновалась, дефект возвращался, и заплатить за это приходилось всем. С первого ее слова и до звонка мы словно застревали в гуще воздуха. Прежде я никогда ничего подобного не испытывала. Открыв портфель, она на мгновение встретилась со мной взглядом. И что-то во мне рассердило ее с первого мгновения.