– Дверь?
– La porte.
– Окно?
– La fenкtre.
– Как пишется?
– С диакритическим знаком.
– Очень хорошо. Составь предложение с обоими словами.
– Je regarde par la fenкtre…
– Дальше…
Пока я пыталась сосредоточиться, рядом верещал Спутник. Мы сидели за обеденным столом уже полчаса. Моего отца утешило только обещание старательно заниматься – «и ежедневно», добавил он.
– …lorsque mon petit frиre entra par la porte… sans frapper[21].
– Верно, дружок, нужно стучаться, нельзя врываться без приглашения. On frappe, tu m’as compris?[22]
Спутник встал перед нами, широко расставив ноги.
– Где мой водяной пистолет?
Мать не обращала на него внимания.
– Теперь немного сложнее. Плотина?
– Мамаааа, водяной пистолет.
– Плотина?
– Плотина? – переспросила я.
– Да, плотина.
– Такого у нас еще не было.
– Но здесь есть.
Она показала мне открытую страницу учебника.
– Давай, Ада, плотина.
Я мучительно задумалась. Плотина. Плотина.
– Le barrage, – прозвучало сбоку. Спутник нашел водяной пистолет и победоносно поднял его в воздух.
– Le barrage, le barrage, le barrage, запомнит даже ребенок.
– С каких пор он знает французский?
– Он жаловался, что мы с тобой разговариваем по-испански, когда папы нет дома, и тоже захотел говорить со мной на секретном языке, забавно, да?
– Гм.
– Ну я и решила, буду говорить с ним по-французски.
– А папа?
– Не возражает.
– Со мной он возражал.
– Там было совсем другое.
– И в чем же отличие?
– Ада, сколько можно… Правда, я же объясняла тебе тысячу раз.
– Не припомню.
– Кажется, ты многое забыла. Оставь уже эту детскую ревность, тебе же не двенадцать. Мир не может вечно крутиться вокруг тебя.
– Вечно? Почему мне нельзя говорить с тобой по-испански? Я его почти забыла.
– Глупость, быть такого не может.
– Но это так. No me recuerdo de nada[23].
– Hija mia[24].
– Какая hija mia, если ты каждый раз падаешь от него в обморок? Сохраняешь и золотишь каждый пук.
– Cambiamos el tema[25].
– Я больше не говорю с тобой по-испански.
– И не надо. Не думай, что сможешь мной манипулировать. Если бы я не взяла тебя под защиту, тебе бы здорово досталось. Твой отец на взводе, уж поверь.
Я гневно смахнула тетради и книги со стола.
– Немедленно подними все, да поскорее.
Я вскочила и уставилась в окно, чтобы она не видела моих слез.
– Ада, я жду.
– И можешь ждать долго.
– Отлично, тогда дождемся твоего отца. Посмотрим, что он скажет. Он сыграет на других струнах, уж поверь, совершенно других, долго ждать не придется.
Я повернулась, сжав руки в кулаки и топая ногами.
– Ну давай, иди к своему мужу, вперед. Расскажи ему, какая я плохая, не умею говорить по-французски, в отличие от его золотого мальчика. Чего вы еще хотите? Я здесь больше не живу, чем я вам не угодила? Я не просила меня рожать.
– О, становится весело. Нашла аргумент, да?
Двумя быстрыми шагами я подлетела к ней. Уперла ладони в бедра.
– Он вообще мой отец?
Она ошарашенно на меня уставилась.
– Прости, что?
– Думаю, ты прекрасно меня поняла.
– Что ты сказала? Что? Что спросила? Наверное, я ослышалась.
– Тогда, у Мопп. Незадолго до твоего отъезда вроде как в Аргентину. Прямо перед тем, как ты исчезла на несколько месяцев без дополнительного объяснения причин, оставив меня с малознакомым человеком. Я сидела перед телевизором и слышала ваш разговор.
– История обретает все новые краски.
– Да, я подслушивала, подкралась к кухонной двери… Войти не решилась… Потому что ты плакала.
– Ну, представить только.
– Но так оно и было. Помнишь? Нет? Возможно, твоя память не так уж хороша. Мне-то жаловаться не на что. Я до сих пор все прекрасно помню. Все. Словно это было вчера. Я сохранила каждое слово, каждую интонацию. До сих пор помню: на улице начался дождь. Мелкая морось падала на стекло, и я подумала, у меня сейчас остановится сердце. Как его зовут? Ханнес? Его зовут Ханнес? И вы познакомились в Париже? Ты тогда ездила в Буэнос-Айрес или в Париж?
Она молча смотрела перед собой. Сидела неподвижно, словно на оглашении приговора. Мой бессильный гнев смешался с чувством вины, я задалась вопросом, имею ли право так разговаривать с моей матерью – женщиной, которая однажды протащила меня через полмира и вернула обратно, пытаясь отыскать безопасное место, где мы сможем остаться. Она посмотрела на меня. На короткое мгновение мне показалось, что я смотрю в собственную бездну. То, что я делала, было несправедливо. Я чувствовала. И все же я не могла больше оставаться без ответов. Говорят, во время войны некоторые люди заходили в бомбоубежище с темными волосами, а на следующее утро вылезали из руин своих домов абсолютно седыми. Итак, передо мной стояла мать, скрывающая под париком раннюю седину. Два потерянных человека обменивались взглядами, не узнавая ни себя, ни друг друга. Она медленно развернулась. По дороге к двери у нее подкосилась левая нога. Я хотела прыгнуть к ней. Не оборачиваясь, она лишь ненадолго подняла руку – либо пыталась удержать равновесие, либо хотела меня прогнать. Она снова погрузилась в равнодушное апатичное состояние. Этот момент изменил меня навсегда.
Смерть от болезни
Это случилось в понедельник. Меня охватила непонятная боль в животе, одолели незнакомые прежде судороги, на лбу выступил холодный пот, и впервые за много лет я взмолилась Богу, чтобы это поскорее закончилось. Я не заметила, как встала, не услышала, как зашептались у меня за спиной, как одни хихикали, пока другие молча пялились в ужасающей тишине, когда повернулась и увидела на своем стуле красное пятно, маленькую лужицу крови, которая с усмешкой мне ухмылялась. Я почувствовала, что внутри все промокло, но не охлаждает, а жжет огнем, огнем стыда, насмешек и смерти. Это случилось. Налетело на меня, словно буря. Никто меня не предупреждал. Никто, думала я, медленно отступая с опущенной головой и выталкивая больное тело из класса, а потом захлопнула дверь и побежала, держа левую руку между ног и протянув правую в поисках помощи. Наконец я толкнула дверь туалета и заперлась. Осторожно, как при тяжелых повреждениях, подняла край юбки, стараясь не задеть открытую рану. Я простояла там целую вечность, захлебываясь в слезах.
Дверь в женский туалет распахнулась. Послышались шаги и кудахтающие голоса. Я сделала вдох. Это не помогло. Едва дыша, я опустилась на сиденье унитаза. Муки не прекращались. Я согнулась пополам от невыносимой боли. По ту сторону двери нарастал смех, прерываемый короткими обрывками фраз, в которых, как мне казалось, постоянно звучало мое имя. За несколько мгновений я стала объектом издевок для всего класса – да что уж, всей школы. Дрожа, я думала о матери. Я была плохой дочерью, всегда приносила ей только заботы и печали.
– Ада? Ада? Ты там?
Я замерла, узнав голос.
– Ада? Это госпожа Глюк. Ты там?
За дверью послышался шепот. Удача не приходит одна. Она всегда приводит подкрепление.
– Если ты немедленно не откроешь дверь, я позову мистера Питерса, и тогда спаси тебя Бог.
Мистер Питерс был завхозом, высоким и тощим, и обладал недюжинной силой. После войны он работал на завалах, вывозил обломки и таскал мешки с песком для реконструкции. Девочки боялись его и с криками разбегались, когда видели. Я оторвала от рулона остатки туалетной бумаги и поспешно засунула все между ног. А потом открыла дверь.
Передо мной стояла госпожа Глюк. Она сердито смотрела сквозь смешно изогнутые стекла золотых очков. У нее за спиной собралась половина класса. Я подняла голову, пытаясь смотреть ей прямо в лицо. Бонзо там не было. Как назло, в этот день он не пришел.
– Пожалуйста, позвоните моему отцу. Я больна.
– Больна? – недоверчиво переспросила она. – Покажи-ка.
Когда она схватила меня за плечо, я так резко вырвалась, что все отступили на несколько шагов назад. Госпожа Глюк уставилась на меня.
– Я больна, – я подняла голову еще немного выше. – Скажите отцу, что я хочу домой.
Я не вернулась на остров. Мои менструации молча игнорировались, необходимые принадлежности всегда лежали в начале месяца под моим одеялом. Лето выжгло траву. Ночи стали длиннее, холоднее и темнее. Ушку отправили в интернат под Лондоном. Я совершала одинокие прогулки по городу. Потоки людей текли мимо меня, выливаясь с улиц в магазины и выплескиваясь вновь, нагруженные тяжелыми сумками.
В новой школе все казались глупыми. Если мимо пробегал мальчик, девочки принимались шептаться и хихикать, прикрывая рукой рот. Если мальчиков вокруг не было, все обсуждали исключительно их. Меня это не интересовало.
На перемене все бегали или сидели, разделившись по половому признаку. Периодически какой-нибудь мальчик отходил от своей группы, приближался к девочкам под напряженными взглядами обеих сторон и заговаривал с кем-то из нас, чтобы остаток перемены молча и с обреченным взглядом бродить со своей избранницей по школьному двору навстречу погибели. Незадолго до звонка они брались за руки, или он обнимал ее, словно был в тот момент не совсем в себе и лишь отчасти отвечал за собственные конечности. После этого все говорили, что парочка теперь встречается, будто вдалеке уже звенели свадебные колокола.
Походы в кино, приглашения на дни рождения, тисканье, игра в бутылочку, помогавшая самым застенчивым получить первый поцелуй, интересовали меня, но не трогали. В целом, любой физический контакт с противоположным полом казался мне нежелательным. Но постоянное общение и поцелуи с девушками тоже оставались мне чужды.