Все встали. Кроме моей матери. Она подняла бокал.
– Простите, что сижу, я что-то разучилась вставать и садиться.
Громко зазвенели бокалы. Жан, покачиваясь, стоял среди поздравителей. Я восхищалась его невозмутимостью. Он с улыбкой вырвался из сужающегося круга – что бы ни случилось, запереть его было невозможно.
– Ну?
Он подошел ко мне, взял за плечо и повел в соседнюю комнату. Мы остановились перед большим книжным шкафом, гости остались позади. Отец, размахивая руками, беседовал с небольшой компанией, а мать продолжала молча сидеть на диване. Я смотрела то на них, то на нас. Когда-то моя мать стояла за спиной моего отца, как я сейчас стояла за дедом. Первая встреча в катастрофических обстоятельствах.
– Это правда? – спросила я.
Дед вопросительно на меня посмотрел.
– Папа действительно тогда вломился в ваш дом?
Жан улыбнулся.
– Кто сказал?
– Уже не помню. Думаю, твоя дочь.
Жан весело на меня посмотрел.
– Моя дочь?
Я кивнула и снова отыскала взглядом родителей в соседней комнате.
– Отец рассказывал только о вашей первой встрече в зоопарке, что у него была в руках книга «История Рима» Моммзена, ты действительно спросил его, понимает ли он, что читает?
Дедушка радостно кивнул.
– Мама говорит, он стащил книгу во время ограбления. Почему вы не сообщили о нем в полицию?
– С твоим отцом мне бы такое и в голову не пришло. – Ухмыльнувшись, он пожал плечами и с резким смешком добавил: – Он показался мне крайне привлекательным.
Я уставилась на него с изумлением.
– Не волнуйся, когда я увидел, что твоя мать того же мнения, я отступил.
– А иначе ты бы…?
– Мгммм…
Он с улыбкой покачал головой.
– Я не мог допустить, чтобы меня поймала твоя мать.
– Она никогда мне не рассказывала.
– С тех пор как отец застукал меня с парой юношей на семейном ложе, семья сочла меня неловкой проблемой. И по сей день мало что изменилось.
– Рассказывай.
– Дети попрошаек и старьевщиков, малолетние преступники, утратившие честь бесстыдники. Я еще мог вытерпеть этих заблудших юношей, но ты притащил их ко мне в постель, написал отец в прощальном письме и вышвырнул меня прочь. В большой мир. Следует добавить, мои товарищи по играм принесли с собой несколько насекомых, пикантный подарочек для хозяев, – клопов, и на следующее утро отец с мачехой проснулись покусанные.
Он расхохотался.
– А когда твоя бабушка Иза вышла замуж за меня, гоя, ее отец зажег в Лодзи свечи за упокой. Меня изгнали, ее объявили мертвой. Так все и началось.
Его ищущий взгляд метнулся обратно в гостиную.
Мать сидела, опустив голову. Одинокая и потерянная, подумала я. Я приносила ей только горе. Готова отдать что угодно, лишь бы оказаться у нее в голове. Отец по-прежнему жестикулировал. Разговор стал спокойнее или слушатели капитулировали перед его монологами?
– Ты правда коммунист?
Дед посмотрел в окно. День был серый.
– Я верю в то, что здесь создается. Верю в нашу ГДР. Потому что хочу верить.
– Но ты ведь был анархистом.
– Им здесь это не нравится, и возможно, они правы. Немного. В конце концов, не столь важно. В моем возрасте все уже не столь важно. Многое меняется. Коммунист, анархист, это ведь все пустые слова, пока мы не наполняем их жизнью.
Его глаза сияли таким же темным светом, как глаза Франца.
– Вы должны говорить. Спрашивать и говорить. – Он смотрел то на меня, то на моих родителей, а затем нежно наклонил голову. – В затылок дышит тишина… Нельзя ей сдаваться.
Конец начала
Через несколько недель после визита в Веймар моя мать победила. Ей удалось убедить отца в опасности враждебного захвата ГДР при поддержке русских.
– И потом, – торжествующе добавила она, – потерян не только Берлин. Они не остановятся на таком куске, ты и сам понимаешь. Нет, они прикарманят всю страну. И тогда начнется веселье. Здесь будет править иван.
Угроза была очевидной, а главное, подтверждала тайные опасения отца. Если что-то и могло в любой момент разрушить все его сомнения насчет перемен, так это невыносимая для него необходимость жизни при коммунистическом строе. Подобные тревоги посещали и многих других жителей нашего города, и когда он увидел, как один за другим продаются окрестные дома, а цены падают быстрее кеглей в подвале соседа, то за несколько недель нашел счастливого покупателя для нашего прекрасного дома.
Мать уже планировала переезд в Аргентину. Чем ближе была встреча с нотариусом, тем восторженнее она рисовала себе и мне нашу новую жизнь в Буэнос-Айресе. Она рассказывала Спутнику о больших праздниках с поющими гаучо и их лассо, обещала ему собственную лошадь, которую он сможет выбрать сам. Воодушевленный, он галопом носился по гостиной. Только лицо отца мрачнело день ото дня, и однажды вечером, когда я прокралась наверх с целью стянуть из кладовки на кухне ореховый шоколад, я услышала в гостиной их приглушенные голоса.
– Ты вообще не хочешь в Аргентину.
Отец молчал.
– Прошу, скажи, что это неправда.
Молчание.
– Тогда зачем мы продали дом?
– Я никогда не хотел его продавать.
– Отто, неправда.
– В этом нет никакого смысла.
– Прошу, скажи, что это неправда.
– Мы не можем просто взять и убежать. Нет вообще никакого смысла. Стоит однажды собрать чемодан, и на место его уже не поставить. Ты этого хочешь? Хочешь нового бегства?
– Я не хотела бежать. Ты хочешь. Я хотела другую жизнь. Есть разница, и большая. Кто из нас боится Советов? Не я. Они точно не будут хуже нацистов и тех, кто до сих пор счастливо здесь гуляет. Только, похоже, это никого не волнует.
Это был первый и единственный раз, когда я слушала разговор родителей о том времени. Стало тихо. Мне стало не по себе, срочно потребовалось в туалет, но я не могла сдвинуться с места.
– Тогда мы можем остаться здесь.
После короткого молчания я услышала голос отца.
– Я уже пообещал.
– Так объясни ему ситуацию. Скажи, тебе очень жаль, но ты хорошенько подумал и изменил решение.
– Нет.
– Отто, я тебя не понимаю.
– Семь пятниц на неделе – не про меня.
Снова стало тихо. Я слышала их дыхание. Что-то упало. Они застонали. Я хотела убежать, но не могла. Они катались по полу. Парализованная, я слушала их поцелуи.
Отец выгодно продал дом и арендовал серо-желтую коробку на улице Гральсриттервег, совсем рядом с детским садом Спутника. Матери удалось хотя бы отговорить его от новой покупки. Все было заставлено упакованными вещами. Я видела собранные чемоданы, о которых предупреждал отец. Чемоданы меня не беспокоили. Я любила путешествовать. Но мы, к сожалению, этого не делали. Отец еще не выплатил всей суммы за практику. Я мечтала об Италии и думала о Франции, одиноко сидя в своей новой комнате.
Вторая попытка
Я пыталась связаться с Францем. Он так и не появился. Я писала одно длинное письмо за другим. Поскольку я не знала адреса его бабушки, я надеялась, что мои послания перешлют родители или кто-нибудь еще. Я почти ничего о нем не знала. Он не отвечал. Может, узнал о моей истории с Хаджо? Я три дня скрывалась в кровати, притворяясь, что страдаю от невыносимой головной боли. Время лениво катилось мимо. По утрам и вечерам мать заходила ко мне в комнату с чашкой чая, сухарем и градусником. Как только она исчезала, я нагоняла температуру до 39,5 градусов, выставляла поднос с градусником за дверь и подслушивала их разговор в полдень, когда из больницы возвращался отец.
– По-прежнему за тридцать девять, – докладывала мать.
– Горячая ванна и компрессы для ног, – отвечал отец.
Он не хотел играть в доктора еще и дома. Меня это устраивало. Он либо видел мой театр насквозь, либо просто хотел побыть в покое, быстренько поесть, вздремнуть и вернуться на работу. По вечерам он возвращался измотанный, погружался в свои книги или готовил следующую тему для обсуждения в компании. Затишье перед совместным ужином.
После этого он читал статьи из разных специализированных журналов: мать регулярно вырезала их и складывала ему на стол.
После чтения они шли в кровать. Выключался свет, и все спали.
В следующие недели и месяцы моя мать начала полнеть, а у меня прекратились месячные. Внятного разъяснения в семье медика не полагалось, но я подозревала, что причина ее округлившегося живота – вовсе не растущее потребление шоколада и пирожных. Вскоре она начала закусывать любимые десерты огурцами и все воодушевленнее бегала вверх и вниз по лестнице. Как я могла упустить собственные изменения, до сих пор остается для меня загадкой. На подходе был следующий соперник или, может, соперница? Ее физическое состояние беспокоило меня больше собственного? Я решила не задавать вопросов, просто молча сидела в комнате и целыми днями пялилась в окно. Еще недавно затянутое длинными, неподвижными осенними облаками небо медленно прояснилось. Что мне делать? Делать вид, будто ничего не случилось? Нет. Нужно отправиться к Хаджо и попросить у него прощения. Я вела себя глупо и не выходила на связь почти три месяца, но, возможно, он сможет меня простить. Я надела мини-юбку. Я все-таки выясню, как сделать мужчину счастливым.
Я позвонила в дверь. Через некоторое время дверь открылась. Сердце ушло в пятки. Вместо Хаджо на меня вопросительно смотрел его брат.
– Хаджо дома?
– А кто спрашивает?
Малыш был максимум на три-четыре года старше Спутника, а значит, на восемь-девять лет моложе меня. Вообще-то маленькие мальчики очень милые, особенно дерзкие, подумала я – только если они не твои родственники.
– Ада, – сказала я и рассмеялась громче, чем следует.
На заднем плане появился Хаджо. Он дал младшему брату подзатыльник.
– Кыш отсюда.
Парнишка поплелся прочь. Вот как это делается.
– What’s up?[29]
Хаджо первым из своего класса ездил на год в Англию по обмену, кажется, в Дартмут. У него были все новые пластинки из британских чартов. В этом году его родители развелись из-за длительного романа, и отец с молодой женой уехал жить в Мюнхен. У Хаджо появилось два маленьких единокровных брата, которых он видел только на фотографиях. Как он однажды сказал, его отец производил исключительно наследников. Он тоже предпочел бы иметь сыновей, а не дочерей – мальчики не такие стервозные.