– Можно войти?
Хаджо взглянул на меня с подозрением.
– Не сейчас.
Казалось, он вот-вот захлопнет дверь. Видимо, действительно на меня злился.
– Ты?
Черт. Я не знала, что еще сказать.
– Да?
Он все еще сердился, но уже меньше.
– Ох…
Я смущенно рассмеялась, что нравилось большинству мальчиков. Он сделал шаг назад и кивнул мне. Я взлетела вверх по ступенькам и бросилась ему на шею. Он казался удивленным.
– Но времени у меня немного. Через час вернется мать.
Он провел меня по коридору, прямо в свою комнату, и запер дверь.
Мы нерешительно встали друг перед другом. На стене было нарисовано огромное красное сердце, пронзенное стрелой, а сверху написано черными буквами: «Piss off»[30].
У нас дома нечто подобное было немыслимо. Я сразу попыталась представить, как на такое отреагирует мой отец.
«Дураки всюду оставляют свои следы», – заявил бы он.
Я предпочитала глубокомысленно кивать и не спорить.
Хаджо тоже был сегодня немногословен.
– Зачем ты пришла? – наконец спросил он.
Его голос прозвучал как-то вкрадчиво, со смесью недоверия и сомнений.
– Просто так, – ответила я.
– Просто так?
Он с недоверием посмотрел на меня. Сквозь окно косо падали солнечные лучи. Я должна была что-то ответить.
– Ну, в смысле, я… Вообще-то я хотела тебя спросить…
– Что тебе нужно?
Я неуверенно на него посмотрела. Хаджо был выше меня на целую голову. Он ощупывал меня взглядом.
– Мы встречаемся?
Я прикусила язык.
– В каком смысле? – уточнил он.
Почему он так усложнял мне задачу?
– Ну, в смысле, ты меня любишь?
Вообще-то я совершенно не планировала об этом спрашивать, но в конце концов вопрос прозвучал весело и беспечно. Я не понимала, что со мной не так. И пыталась выглядеть нормальной. Хаджо удивленно на меня уставился.
– Да нет, я шучу, в смысле, мы теперь пара или… – быстро добавила я.
– С ума сошла?
Его слова отозвались во мне холодным эхом.
– Замуж теперь собралась или что?
Нет, этого я точно не хотела. Я сама не знала, чего хочу. Я внезапно забыла, зачем приехала.
– Нет, я хотела…
– Что-то случилось?
Что промелькнуло в его взгляде? У него дрогнули веки. Паника? Я разозлилась. Почувствовала капли пота на спине, дрожь в коленях. Что, черт подери, происходит?
– Кажется, мне плохо, – пробормотала я.
Хаджо посмотрел на меня с ужасом. Он уже не казался таким большим и сильным. Он осторожно ко мне приблизился. Я его оттолкнула.
– Сможешь дойти до туалета?
Я молча кивнула. Хаджо быстро открыл дверь. Ванная была в конце коридора. Как мило, думала я, пока меня выворачивало в открытый унитаз. Я и не знала, что тошнить может так долго, рвота никак не заканчивалась. Было ужасно стыдно. Я пришла все исправить, показать, какая я на самом деле хорошая девушка, вернее, уже женщина, а теперь стояла на коленях возле унитаза перед парнем, который поимел меня на ярмарке и разбил мое сердце. Я почувствовала на своей спине его руку. Он действительно меня гладил. Мое горло сжалось перед очередным приступом. Можно ли плакать во время рвоты? Я могла.
– Ты беременна?
Я удивленно подняла голову. Рвота моментально прекратилась. Истерика тоже. Почему я должна быть беременна? Беременна моя мать, но не я. Я осторожно выпрямилась, чтобы на него посмотреть. Говорить я не могла. Хотела, но не выходило ни единого звука. Я увидела, как за спиной у Хаджо выглядывает из-за угла его младший брат. Потом услышала, как в замок входной двери мягко погрузился ключ. Женщина неопределенного возраста, нагруженная сумками и пакетами, словно мул, влетела в коридор неправдоподобно быстро, как в мультфильме, пока Хаджо медленно опустился рядом со мной. Из-за угла выскочил его младший брат и торжествующе объявил звучным, как у дервиша, голосом:
– Это Ада, новая подруга Хаджо, и она береееменнааа.
Я смогла лишь слить воду в унитазе.
Филемон и Бавкида
В воздухе стоял металлический запах, привкус шоколада, смесь иссякающей сладости с остатками из железа и бумаги. Коробка передо мной была пуста. А вдруг я действительно беременна? Невозможно. Я не могла носить в себе ребенка одновременно с собственной матерью. Она теперь целыми днями сидела в гостиной, просматривая медицинские журналы отца. Прежде чем перелистнуть страницу, она высовывала язык, словно змея, чтобы смочить большой и указательный пальцы, и издавала небольшой резкий вздох, словно прощаясь с исчезающими страницами, – а я тем временем беспокойно бродила по комнате. Что теперь делать? К кому обратиться?
Иногда, в самые неподходящие моменты, за обедом или ужином, я начинала глупо хихикать, представляя, как мы с матерью лежим на соседних койках в родильном зале и держимся за руки, а на заднем плане отец обсуждает с гинекологом, кто из нас будет первой. Эта и другие ужасающие картины преследовали меня и во сне. Дни тянулись без особых событий. Я решила поехать на рождественские каникулы в Веймар. Мне хотелось сменить обстановку и повидаться с дедушкой.
Когда я задалась вопросом, к какому врачу обратиться в Берлине, я подумала вот о чем: как избежать глупой случайной встречи с бывшим коллегой или однокурсником моего отца? Откуда мне знать, с кем он учился или работал? Он никогда не рассказывал о жизни сразу после возвращения из русского лагеря, когда мы еще жили в Буэнос-Айресе. Они обходились с воспоминаниями, словно пьяницы с ключами от дома: либо не могли подобрать, либо теряли. Когда поезд подъехал к вокзалу в Веймаре, я по-прежнему крепко сжимала в кармане гостевую визу. Пограничный контроль прошел неприятно – на меня бросали грязные взгляды, а сотрудница народной полиции крайне унизительно обыскивала на предмет наркотиков. Я могла понять родителей. Я ни за какие коврижки не сунулась бы в эту страну, но, не считая полиции, люди на улицах казались сдержаннее, чем на западе. Я оделась как можно проще – темные брюки и темное пальто, – но все равно выделялась из толпы. Во взглядах читалось осторожное любопытство, но в них не было привычного пренебрежения.
– Вот и ты.
В дверях показалось крупное лицо Доры. На первый взгляд она выглядела ужасно, но стоило заглянуть в ее сияющие глаза, и на сердце становилось теплее. Это был мой второй визит, а до этого дедушка приезжал на несколько дней к нам в Берлин. Не знаю, почему она никогда его не сопровождала – возможно, из-за моей матери. Ревность? Вероятно, а может, они просто не могли найти общий язык. Каждая по-своему доминировала. У Доры это проявлялось в низком голосе и резких движениях, в своеобразном ласковом, самодовольном обращении, а моя мать подкрадывалась к человеку с разных сторон и растягивала сеть, в которой было легко запутаться. Открытая сцена против фальшпола. Обе были прирожденными актрисами, Дора в юности играла в театре, прежде чем стать скульптором, а затем писателем, а моей матери пришлось похоронить мечту из-за еврейского происхождения. Это неудовлетворенное желание определяло ее сущность по сей день – актриса, для которой дверь на сцену захлопнулась прямо перед носом.
За кофе с пирожными Дора с Жаном болтали обо всем подряд, по комнате порхали мысли, мечты и воспоминания. Казалось, они близки, но не задевают друг друга, доверяют и играют, но без глупостей, две жизни – каждая сама по себе, но счастливые вместе. Я никогда не видела их отдельно. Когда один умрет, второй последует за ним, чтобы превратиться в дуб и липу, как Филемон и Бавкида.
– И?
Как обычно, вопрос Жана возник, словно из ниоткуда.
– Как узнать, беременна ты или нет?
Даже если вопрос их удивил, они хорошо это скрыли, подумала я, пораженная собственной прямотой.
– Пойти к специалисту, – ответила Дора, будто в этом нет ничего особенного, хотя в наступившей тишине для меня открылся целый мир.
– Хочешь, мы кого-нибудь найдем? – спросил Жан.
Почему все не могло быть так просто? Я проглотила слезы и кивнула. Потом мы сменили тему. После обеда мы пили чай за круглым столом в стиле бидермайер. Жан достал из застекленного книжного шкафа красный альбом, раскрыл его, и мы последовали за ним в мир образов Монте Верита.
– Вот, – тихо усмехнулся он, – маленькая Сала.
Я увидела грустного ребенка, одиноко и потерянно сидящего на широком лугу.
– Это мама?
Я не помнила, когда в последний раз ее так называла. Жан и Дора кивнули.
– Она тогда не говорила ни слова, хотя я читал ей вслух дни и ночи напролет.
– Моя мать не разговаривала?
– Нет. Меня это не особенно волновало, рано или поздно все начинают болтать, но для ее мамы, твоей бабушки Изы, это было почти невыносимо. Она абсурдным образом принимала это на свой счет.
У меня заколотилось сердце. «Она не рассказывала, – пронеслось у меня в голове, – как и ты».
– Вот, – пролистнул он дальше, – рядом с Мюзамом это твоя бабушка.
– Изали?
– Вы называете ее Изали? – Я кивнула. – Думаю, это начал Спутник, он постоянно говорит бабушка Ииииизали. Ей это совсем не нравится.
– Он уже прекрасно понимает, что нравится или не нравится людям, – сказала Дора. Это прозвучало не злобно, но критический подтекст меня удивил и обрадовал. Дома, особенно при отце, без нервотрепки бы не обошлось.
– Вы познакомились там?
– Да. – Он секунду помолчал, а потом с озорной улыбкой добавил: – Она открыла для меня сладость женской любви. – И взял Дору за руку.
– Мама никогда не рассказывала.
– Обо мне часто умалчивали.
– Нет, нет… – хотела перебить я, но он лишь отмахнулся.
– Так было тогда, если человек испытывал влечение к своему полу, особенное в моей гуманистической образованной семье. При этом отец и брат глазом не моргнув цитировали древних греков.
Он снова усмехнулся.
Я сгорала от любопытства, но не отважилась расспрашивать дальше.
– Твоей матери не всегда было легко жить одной с таким отцом. И мне, кстати, тоже.