ие стабилизаторы и улучшает аэродинамику. – Он с гордостью провел рукой по хромированным наконечникам.
– Потрясающе, – одобрительно кивнул дядя Ахим.
Потом отец повел их вперед. Все последовали за ним, как при первом обходе нового здания.
– Черт побери, черт побери. Какое великолепие, – говорили они.
– Первая модель с дисковыми тормозами на передних колесах для повышенной безопасности.
– Оооочень полезно при твоем стиле вождения! – со смехом выкрикнула мать.
Сегодня ничто и никто не сможет вывести отца из себя, подумала я, даже не подозревая, насколько ошибаюсь.
– Плюс первоклассные зоны деформации. Даже если перевернуться. – Он удовлетворенно хлопнул в ладоши. – Все продумано.
– Чудо немецкой инженерии. Элегантный, понятный, рациональный. Немецкая красота, немецкая душа. Прусская. Освобожденная, – сказал дядя Ахим.
Остальные закивали. Казалось, всем понравилась эта странная речь. Я тоже внезапно задумалась, какое отношение эта машина имеет к немецкой душе? Хваленая инженерная работа? Он говорил о ней скорее как об искусстве. Все казались такими воодушевленными, точно черный металлический саркофаг олицетворял их победу над прошлым. Будто на борту этого линкора они преодолеют все, что не смогло прикончить великое молчание. Будто перед ними стояло их будущее. Неужели? В любом случае момент казался священным, господин пастор даже перекрестился. Его губы осторожно зашевелились, словно собираясь сформулировать благословение. Горизонт светился красно-желтым, солнце садилось, и компанию ждал чудесный вечер.
– Ну, хватит разговоров, давайте наконец испробуем его в действии, – сказал мой отец.
– Он имеет в виду нас, детка.
Мать помахала мне рукой. Я ненавидела, когда она называла меня так на публике, к тому же при младшем брате. Но Спутник, похоже, ничего не заметил. Он задумчиво стоял перед новой машиной. Он в послушном молчании выслушал пояснения отца, но казалось, остался чем-то недоволен. Он явно был чем-то разочарован.
– Папа! – воскликнул он. – Почему это не спортивное купе?
– Чтобы вы могли заходить через собственную дверь и вам не приходилось перелезать через водительское сиденье.
Мальчик не слишком убежденно кивнул.
Компания зашла в дом.
– Как ты со всем справляешься, Сала?
Тетя Аннелиза стояла с нами на кухне и помогала украшать холодные закуски петрушкой, укропом и солеными огурцами.
– Ой, с тех пор как я вернулась из Буэнос-Айреса, я почти ничего не делаю, только чуть-чуть готовлю. Подумываю уже помогать Отто с практикой, но он не хочет.
– С Ахимом то же самое. Иногда мне кажется, он счастлив видеть меня только по вечерам.
– Ерунда.
Меня каждый раз удивляло, что тетя Аннелиза ни слова не говорит о дочери. За первой попыткой самоубийства последовала вторая, а третья наконец стала успешной. Это произошло всего несколько месяцев назад. Тетя Аннелиза и дядя Ахим почти не изменились. Их можно было принять за влюбленную пару. Пугающая мысль, что в этой любви не нашлось место никому другому, посетила меня лишь гораздо позднее. Сразу после случившегося они выглядели чуть бледнее обычного, но вскоре купили новую машину, «Опель Адмирал», и уехали на три недели в Италию. Дома мы происшествие не обсуждали. Как всегда. Смерти не существовало. Прошлого не существовало. Дела шли на лад.
Мужчины собрались в гостиной вокруг маленького телевизора. Тоже новое приобретение.
– Скажи-ка, Отто, ты называешь эту малютку телевизором? В нем вообще можно что-нибудь рассмотреть?
Дядя Ахим, как обычно, явился в сером костюме и, как выражалась моя мать, выглядел опрятно.
– Я все равно смотрю только новости. Прочая чушь меня не интересует.
Мы со Спутником слушали отца, опустив головы, – мы слишком хорошо знали, о чем речь, ведь для нас тоже редко делались исключения.
– Как? Даже «Галстук»?
– Не-а, а что это? – совершенно невинно уточнил отец.
– Да ладно, не может быть, – вмешался дядя Вольфи. – Его уже видела вся Германия.
– Даже я посмотрел эту галиматью, – добавил дядя Шорш.
– О чем там?
Отец действительно не имел ни малейшего понятия. Все рассмеялись – похоже, даже пастор не пропустил ни одну из шести серий. Было ужасно неловко.
– Господи, речь о том криминальном сериале, из-за которого отменился вечер у Трудхен и Герда? – догадался отец.
Дядя Герхард серьезно кивнул.
– Да. Вас же все равно пригласили на бутерброды и пиво. Но ты не захотел. Хайнц Драхе был великолепен.
– Да, точно, теперь припоминаю. Мои ассистенты на работе только об этом и болтали, такая чушь, ужас. Будто с ума посходили.
– Да, каждая серия как на иголках, – сказал дядя Ахим.
– На иголках? Ты шутишь.
Отец постепенно заводился, но и дядю Ахима было не остановить.
– Серьезно. Ужасно захватывающе, – заявил он.
– В каждой серии появлялся новый подозреваемый. Ты просто представить не можешь.
Отец рассмеялся. Он любил оживленные беседы. К сожалению, настроение продлилось недолго. Он быстро поддался внутренней потребности все тщательно анализировать.
– Конечно, молодцы. Держат зрителей в напряжении. Единственный вопрос, откуда столько подозреваемых, – впрочем, в стране, где все подозревают всех, это вполне естественно.
Тоже типично: не посмотрев ни одной серии, он перетянул дискуссию на себя, исследуя более глубокие мотивы.
– Ну, напряжение в любом случае значительно возрастает, – сказал пастор Краевский.
– Возможно, автор просто не придумал ничего лучше. Пастор, вы можете представить, чтобы Достоевский вводил нового подозреваемого каждые десять страниц «Преступления и наказания»?
– Извините, но это совсем другое, – возмущенно вмешался дядя Вольфи, пока пастор раздумывал над вопросом.
– Но почему, Раскольников ведь тоже совершил убийство, разве нет?
– Раскольников! – покачал головой дядя Ахим.
– К сожалению, вынужден признаться, я не читал Достоевского, но разве там не затрагивается вопрос доказательства существования Бога?
– Простите, господин пастор, не хочу показаться неуважительным, но доказательств не так уж много, – сказал отец.
– Вы правы, это остается вопросом веры, но вера…
– Итааак, – перебила их мать, – а теперь, властители мира, я попрошу вас занять места и включить телевизор.
В этот момент трансляцию прервали из-за короткого выпуска новостей. Отец хотел выключить, но на экране появилось лицо американского президента. Он обратился к американскому народу с коротким посланием, которое должно было разойтись по всему миру. На Кубе, всего в двухстах километрах от побережья Флориды, советское правительство разместило ракеты средней дальности с ядерными боеголовками. Президент Кеннеди заявил о возможной морской блокаде, если Хрущев не развернет корабли с новыми ядерными ракетами. Все молча смотрели на экран. Я не могла сосредоточиться на дальнейших пояснениях диктора. Вся компания будто перестала дышать. Казалось, родители восприняли эту новость тяжелее выкидыша, случившегося меньше года назад. Телевизор выключили. Никто не двинулся с места. Моя мать исчезла на кухне.
– Сала?
Аннелиза бросилась за ней. У тети Гертруды дрожали губы. Мужчины не двигались. Моя мать вернулась. Встала рядом с отцом и взяла его за руку.
– Хорошо, что продали дом. Хорошо, что просто снимаем. С завтрашнего дня никто не даст за этот город ни копейки.
Отец по-прежнему пялился в пустоту. Все выглядели так, словно им показали лопату, которой они должны за несколько минут выкопать себе могилу. Пастор Краевский сложил руки в молитве. Скупым жестом отец пригласил всех сесть. Мы со Спутником поставили на журнальный столик перед диваном тарелки с бутербродами, отец достал бутылку коньяка. Все брали и молча жевали бутерброды. Молча ставили пустые стаканы на стол, быстро их наполняли, быстро выпивали и снова ставили.
– Третья мировая война.
– Ее не переживет никто.
– Ядерные боеголовки.
– Радиация продержится еще сто лет.
– Завтра я первым делом пойду и куплю стиральный порошок, – сказала моя мать.
Все уставились на нее.
– Я больше никогда не окажусь в ситуации, в которой не смогу стирать собственное белье. Никогда.
II. Повторение
Осень 1990-го
Звонок, еще звонок
Я еще ни разу не приходила сюда в мини-юбке. Наверное, он будет возмущен. И точно как-нибудь это истолкует. Он находит причину всему. Слишком дерзко для моего возраста. Дерзко. Дура в мини-юбке. Бах. Выстрел в лопатку. Он женат? Очень интересно, есть ли у него, например, дети. Нахальные мальчишки, которые превращают его дом в настоящий ад вечером после напряженного дня. Целая орава, и среди них – совершенно непослушная, стервозная и невротичная девица, милое и непонятное создание. Жена, которая внезапно начинает смеяться, когда он анализирует ее поведение. А может, она тоже аналитик? Может, ее практика успешнее, чем у него. Или наоборот? Жаль, что я уже поднялась. После сеанса надо будет обязательно рассмотреть таблички возле двери. А может, она работает под другим именем. Инкогнито. Она симпатичная? Молодая? Точно моложе его. В личной жизни он явно дикарь. Непостижимо: он знает обо мне все, а я о нем вообще ничего не знаю. Ничего. Даже мелочей.
Я хожу сюда уже год. Что он мне недавно сказал, когда я спросила, долго ли еще это будет продолжаться? Все зависит исключительно от необходимого мне результата. Думаю, теперь я знаю, какой мне нужен результат – я хочу стать мужчиной, тогда мне больше не придется раздумывать, что со мной не так, почему ничего, совершенно ничего не получается, или как все это закончить, как выбраться из этой проклятой ситуации или как можно изящнее и быстрее проститься с жизнью.
– Добрый день. Прошу, входите.
– Добрый день.
– Как у вас сегодня дела?
Он сразу посмотрел на мини-юбку. Я знала. Увидел мою мини-юбку и что-то подумал.